Конец книг:
что будет с чтением
в постграмотную эпоху

В последнее время в мире обострилась дискуссия о том, что эпоха чтения подошла к концу. Угроза кажется вполне реальной — мир погружается в постграмотную эпоху. Издатель литературного журнала «Рембодлер» Дмитрий Горшенин разбирается, что стоит за этой теорией и что будет с чтением дальше.

Вдумчивое чтение требует сегодня серьезных усилий: нужно найти время, убрать все отвлекающее, сосредоточиться. Я могу читать книги, только если телефон находится вне зоны видимости — для верности я оставляю его в другой комнате. Если он рядом, я читаю три страницы, потом проверяю телеграм или читаю новости, потом снова читаю три страницы. На самом деле, когда телефон в другой комнате, я читаю три страницы, потом иду в другую комнату, проверяю телеграм, новости, прихожу обратно и опять читаю три страницы.  

Нил Постман в книге «Развлекаемся до смерти» вспоминает: когда в 1984 году все радовались, что мрачный прогноз Оруэлла не сбылся, мало кто вспомнил о другой — более тихой — антиутопии Олдоса Хаксли «О дивный новый мир». По версии Хаксли, никакого Большого Брата не потребуется, чтобы лишить людей свободы: люди сами полюбят свое угнетение, будут обожать технологии, которые разрушат их способность думать. Оруэлл боялся тех, кто будет запрещать книги. Хаксли боялся, что не будет необходимости запрещать книги, потому что не останется никого, кто захочет их читать. За последующие 30 лет мы видели различные проявления обеих антиутопий, но в этом выдуманном противостоянии победу одержал Хаксли.

Чтение проиграло азартным играм

В западном обществе уже пару лет активно обсуждают коллапс чтения и новую эпоху постграмотного общества. В июле вышла громкая статья Роуз Горовиц в журнале The Atlantic под названием «Конец чтения». Несколькими месяцами ранее журналист The Times Джеймс Марриотт написал вирусный текст «Расцвет постграмотного общества». Писатель и журналист Дерек Томпсон ответил эссе «Конец мышления». На эту же тему писали Джей Каспиан Канг, Джошуа Ротман и многие другие. Катализатором дискуссии можно считать статью все той же Роуз Горовиц: в 2024 году она выпустила резонансный материал о том, что студенты элитных вузов больше не способны читать книги целиком — для этого она поговорила с 33 профессорами.

По мнению писателей и журналистов, эпоха чтения, казавшаяся вечной, может оказаться лишь аномалией — короткой страницей (скоро скажут «кадром») в истории человечества. В статьях много убедительной статистики. В 2022 году менее половины американцев читали хотя бы одну книгу. Число читающих для удовольствия сократилось с 28% в 2004 году до 16% в 2023-м. В Южной Корее процент читающих книги упал с 87% в 1994 году до 43% в 2023-м. Азартные игры в США стали более популярным досугом: в прошлом году 57% американцев делали ставки.

Да, люди продолжают читать, но вместо книг посты в Телеграме и Твиттере (X), субтитры в рилсах и объявления на «Авито». Когнитивный нейробиолог Марианна Вулф утверждает, что люди теряют способность глубоко размышлять о написанном. Показатели грамотности среди взрослого населения США также снизились: почти 30% взрослых не могут перефразировать или сделать выводы из многостраничного текста (данные PIAAC — международного исследования компетенций взрослых, которое проводит ОЭСР ^{1Организация экономического сотрудничества и развития, OECD}). Средние показатели IQ росли начиная с 1930-х годов и стали снижаться в последние два десятилетия.

Что касается России, то, по последним данным ВЦИОМ, 48% жителей не читают книг, 20% не чувствуют такой потребности. Данные PIAAC о читательской грамотности взрослых есть только за 2011–2012 годы. Самые высокие уровни (4 и 5) — те, где оцениваются навыки синтезировать информацию, оценивать источники, доводы и т. д., тогда показали 11% взрослых. Это чуть выше, чем средние результаты по странам — участницам PIAAC. Во второй волне PIAAC в 2022–2023 годах Россия уже не участвовала.

Что такое постграмотное общество

Отказ от чтения и кризис грамотности связаны с тем, что мы вступаем в постграмотную эпоху. Мы стали меньше читать и писать, больше смотреть и слушать, даже вместо сообщений в мессенджерах все чаще отправляем голосовухи. Термин «постграмотная эпоха», который используют американские журналисты (Горовиц, Марриотт, Томпсон), подробно описал канадский философ и медиатеоретик Маршалл Маклюэн в книге «Галактика Гутенберга». По его теории, в эпоху чтения человек воспринимает мир линейно — как будто читает книгу. Развитие электронных медиа же погружает нас в новую эпоху, где мир воспринимается целиком и сразу.

Письменность и чтение могли позволить человеку дистанцироваться — дать ему возможность посмотреть на мир со стороны. Теперь такой возможности нет: человек включен в общую сеть, где его действия и мысли мгновенно резонируют с окружающими. Маклюэн представляет эту сеть как общемировую мембрану, по которой то и дело долбят, как по барабану. Электронная эпоха по своей природе устная, а естественное состояние любого устного общества — это ужас, поскольку в нем всё постоянно влияет на всё. Так Маклюэн описывает состояние непрерывного психологического напряжения. 

Новая устная культура заставляет нас смотреть на мир иначе. Еще одна ключевая фигура текущего дискурса — культуролог Уолтер Онг. В своей книге «Устная речь и грамотность» он объясняет, что люди в устных культурах мыслят принципиально иначе, чем в письменных.

Когда невозможно ничего записать и негде подсмотреть — нет ни книг, ни справочников, ни энциклопедий, — люди вынуждены радикально упрощать коммуникацию. Они используют короткие фразы одну за другой вместо длинных и сложных предложений, часто повторяют уже сказанное, чтобы не потерять нить разговора. При таком режиме нет ресурсов на смелые интеллектуальные эксперименты: все силы уходят на сохранение накопленного опыта.

У всех героев Гомера речь построена на ритме и музыкальности, потому что иначе ничего не запомнить. Онг приводит исследование филолога Милмана Пэрри, который доказал, что слова в гомеровском эпосе встроены в готовую формулу, которую поэт конструировал не по смыслу, а по метрическому размеру. Так поступали люди в дописьменную эру: упаковывали информацию в компактные формулы, которые легко запоминаются, распространяются и воспроизводятся. Сейчас так делают в тиктоке, и мы называем это мемами.

Уолтер Онг называет письмо самым радикальным изобретением человечества, поскольку оно фундаментально перестраивает работу мозга и делает возможным абстрактное мышление. Чтобы понять эту идею, нужно упомянуть советского нейропсихолога Александра Лурию, на работы которого ссылается Онг. Лурия проводил эксперименты в неграмотных сообществах в отдаленных районах Узбекистана и Киргизии, чтобы понять, как устроено их мышление.

Например, Лурия говорил крестьянам: «На Крайнем Севере все медведи белые. Новая Земля находится на Крайнем Севере». Затем он спрашивал их: «Какого цвета медведи на Новой Земле?». Типичный ответ: «Не знаю. Я видел черного медведя». Лурия объясняет, что люди устной культуры опираются на логические выводы лишь тогда, когда те подкреплены их личным опытом. 

Крестьяне испытывали трудности с самоанализом («Что я могу рассказать о своем сердце? Спросите других — они расскажут») и не идентифицировали геометрические объекты: круг называли тарелкой, ситом или луной, но не кругом. Опираясь на эти полевые данные, Уолтер Онг — ученик Маклюэна — вслед за учителем утверждает: письменность формирует дистанцию, необходимую для объективности и саморефлексии. В конечном счете способность к анализу и отделение мысли от опыта сделали возможным появление гражданских, экономических и правовых институтов. Например, письменный закон — это просто абстрактная норма, которая отделена от конкретного случая, его можно хранить и применять к разным людям в разное время. Нет ничего более абстрактного, чем государство, деньги или права человека.

Логическим развитием мысли Онга может стать вывод о том, что переход к новой устной эпохе ослабляет общественные институты. Здесь можно вспомнить длинный ряд сфер и областей — СМИ, образование, издательский бизнес, публичная политика, судебная система, экспертные сообщества, — которые уже пострадали от ударов по маклюэновскому барабану.

Как чтение потеряло статус

В 2025 году стало известно, что в документах правительства РФ, Минкультуры и одного из петербургских комитетов человек, застреливший Пушкина на дуэли, обозначен как «Дантес Э.». Вероятно, речь об Эдмоне Дантесе, герое романа Александра Дюма «Граф Монте-Кристо», который в Пушкина, разумеется, никак стрелять не мог, а убил поэта другой Дантес — по имени Жорж.

Эта курьезная ошибка, годами жившая в правительственных документах, демонстрирует суть официальной риторики:

За последние пару десятилетий можно было заметить, как чтение постепенно утратило экономическую, социальную и культурную значимость. В XX веке оно было социальным лифтом. Грамотные и начитанные люди получали реальное преимущество: им было легче продвигаться по службе, они имели доступ к более престижным профессиям. В XXI веке с его технологической корпоративной культурой и культом эффективности этот лифт застрял где-то на нижних этажах. Важны хард- и софт-скиллы — литература в эти категории не входит. В корпоративной среде, в отличие от госсектора, уже не скрывают пренебрежительного отношения к чтению.

Например, Сэм Бэнкман-Фрид, основатель криптовалютной биржи FTX, говорил журналистам, что никогда не будет читать книги: «Если ты написал книгу, то ты облажался — это должен был быть пост в блоге». (Сейчас Сэм Бэнкман-Фрид находится в тюрьме, его признали виновным в мошенничестве.) Аналитик Шон Макэлви говорит, что «книги глупы». Основатель облачного сервиса amoCRM Михаил Токовинин публично заявляет, что не читает книг, потому что это неудобно.

Даже если чтение не приносило прямой финансовой выгоды — в гуманитарной сфере традиционно мало денег, — грамотные и начитанные люди могли рассчитывать на культурный и социальный капитал. Знание литературного канона было мощным инструментом социальной идентичности. В XXI веке в культуре посыпались иерархии:

Французский культуролог Оливье Руа описывает этот сдвиг в своей книге «Кризис культуры». Идентичность человека теперь опирается не на освоение классического наследия, а на демонстрацию своей уникальности и пережитого опыта, и часто это опыт угнетения. Если для правых чтение просто бессмысленно, то для радикально левых чтение классических текстов — это инструмент идеологического контроля: мертвые учат предрассудкам живых. Культура распалась на набор маркеров идентичности, быть аутентичным — значит соответствовать кодам своей группы, а это скорее еда и одежда, чем книги. Общего культурного словаря больше нет — цитаты из великих книг, поэтические строки больше не объединяют людей.

Больше того, книжные цитаты исчезли даже из консервативной военной риторики. Журнал The Economist заметил, что вместо Библии и Шекспира современные политики цитируют «Трансформеров» и «Топ Ган». Вслед за этим изменилась и сама риторика. Уинстон Черчилль обращался к нации афоризмом: 

«В войне — решимость. В поражении — непокорность. В победе — великодушие. В мире — добрая воля». 

Президент США Дональд Трамп выражается проще. Вот его обращение: «Откройте этот гребаный пролив, вы, сумасшедшие ублюдки, или будете жить в аду — СМОТРИТЕ!»

Что будет с чтением

Мысль о том, что все вокруг поглупели, никто не читает книг, а если и читают, то плохие, не нова. Моральная паника по поводу упадка чтения возникает в каждом поколении. Вот, например, статья в газете The New York Times, которая называется «Конец книг» — почти как заголовок статьи Роуз Горовиц в The Atlantic. Она была опубликована в июне 1992 года. Ее автор Роберт Кувер утверждает, что книги погубит гипертекст.

Книги Маршалла Маклюэна «Галактика Гутенберга», Уолтера Онга «Устная речь и грамотность» и Нила Постмана «Развлекаемся до смерти» — теоретический фундамент нынешней дискуссии о кризисе чтения и грамотности — вышли в 1962, 1982 и 1985 годах соответственно. Прошло несколько десятилетий — казалось бы, за этот период должны были сбыться все прогнозы, но книги до сих пор существуют: их покупают и все-таки читают.

Но случаи моральных паник в прошлом автоматически не отменяют рисков в настоящем: если все много лет кричали «Волки!», не значит, что они не придут. Дело в том, что технологический прогресс идет не линейно, а экспоненциально. Каждый новый этап технологической эволюции использует результаты предыдущего: скорость внедрения растет, и ощущение, что мир меняется на глазах с космической скоростью,  не иллюзия.  

Если электричеству понадобилось около 46 лет, чтобы им стали пользоваться 50 млн человек, то у телевидения ушло на это 22 года. Компьютерам понадобилось 14 лет, а интернету только 7. Чат-бот ChatGPT набрал 100 млн пользователей за 2 месяца.

Скорость влияет на то, как мы воспринимаем информацию, точнее уже на то, как мы не успеваем ее воспринимать. Исследовательница в области психологии и информационных технологий Глория Марк рассказывает (в книге Дэвида Эпштейна «Внутри коробки»), что в 2002 году офисный работник переключался между задачами каждые три минуты, в 2012 году — каждые 75 секунд, в 2022 году — каждые 45 секунд. Современный режим не позволяет ни на чем сосредоточиться. Глория Марк называет этот эффект «постоянным, постоянным сумасшествием», что перекликается с маклюеновской идеей ужаса.

С того момента, когда искусственный интеллект стал массовым инструментом, прошло всего три года, но эта технология уже радикально изменила то, как читают сотни миллионов людей. Журналист Дэвид Брукс рассказывает ^{2https://www.interfaithamerica.org/podcast/david-brooks/}: «В последний день учебы в престижном университете я спросил группу студентов, какая книга изменила их жизнь за последние четыре года. Последовало долгое неловкое молчание. Наконец один студент сказал: „Вы должны нас понять, мы так не читаем. В книге мы берем только то, что нужно для прохождения курса“».

Классическая цепочка, в которой человек напрямую читал созданный человеком текст, разрушилась. Теперь где-то внутри этой цепочки находятся ИИ-посредники — алгоритмы, которые не понимают смысла слов, а лишь предсказывают вероятности в построении фраз. Люди отдают чтение на аутсорс системам, которые не понимают смысла, но решают, что в тексте важно, а что нет.

С прогнозами об искусственном интеллекте легко промахнуться: он развивается чересчур быстро, каждый день выходят десятки исследований, интервью и прогнозов. А еще — книг, которые устаревают к моменту выхода, если только их не пишет ИИ за два дня. Пожалуй, можно сказать, что алгоритмы полностью возьмут на себя утилитарную функцию чтения как способа получения информации.

Самый же масштабный слом, который происходит сегодня и о котором говорит вся пугающая мировая статистика, — это то, что чтение, по крайней мере длинных текстов, перестает быть общей практикой. В первые триста лет после изобретения печатного станка Гутенберга чтение было привилегией образованных элит — духовенства, дворянства и городского купечества. Сейчас идет обратный процесс: 

И в этих нишах происходит много интересного.

В мире наблюдается взрыв интереса к книжным клубам. Есть книжные клубы, где люди молчат, где едят, где идут и где бегут. Последнее — это недавняя практика: прогулки и пробежки сочетают с обсуждением литературы. Часто клубы создают представители поколения Z, но есть и такие ^{3https://www.latimes.com/entertainment-arts/books/story/2026-04-28/book-club-joan-didion-play-it-as-it-lays}, где самому младшему участнику 83 года.

Некоторые клубы сознательно противостоят современным скоростям. Мой любимый книжный клуб читает и обсуждает одну страницу книги «Поминки по Финнегану» Джеймса Джойса за раз. Он потратил 28 лет на чтение этой книги, а потом начал заново. «У нас никогда не будет другой книги в клубе», — говорит основатель.

Зумеры заново открывают формат публичных чтений и презентаций книг. В Британии, например, такие чтения проходят в барах и ночных клубах в формате вечеринки. Организаторы продают билеты в соцсетях, не привлекая издательства, и те моментально разлетаются. Газета The Financial Times пишет ^{4https://www.ft.com/content/28e02854-03af-47f4-b8d2-84235988ecf3}, что сейчас это самые популярные книжные мероприятия в Лондоне. «Я не знал, что книжные вечеринки могут быть такими: люди курят, пьют, спорят о литературе. Это было в духе старого Нью-Йорка», — говорит один из организаторов. Недавно на таком чтении выступила Зэди Смит.

Появляется больше книжных ретритов — когда участники собираются вместе и отправляются куда-нибудь подальше, чтобы отдохнуть и поговорить о книгах. Это могут быть другие города или страны — Франция, Исландия, Багамы. В России такие ретриты проводятся в Переделкино. Появляются новые — бумажные — медиа о литературе: газета «Билли», журналы «12» и «Прочитано». Я и сам такой издаю под названием «Рембодлер». И не бумажные тоже — например, проект «Смысловая 226», где вы читаете этот текст. Проводятся книжные фестивали и ярмарки, вопреки рыночным прогнозам открываются книжные магазины.

Можно по-разному типологизировать эти книжные направления. Часто новые практики формируются вокруг живого общения: клубы и ретриты — это сообщества, где люди находят своих. Другое направление — пространственное: чтение встраивается в городские локации (кофейни, бары, дома творчества), где оно становится частью повседневной жизни. Еще одна общая черта для многих проектов — это культурное сопротивление мейнстриму. Ниши и субкультуры меньше зависят от рыночных или корпоративных норм: в них есть свобода, смелость и эксперименты. Возможно, культура серьезного чтения сейчас проходит через этап переосмысления, чтобы возродиться уже в иной форме. Обогатившись в субкультурных лабораториях, оно еще способно нас удивить.

Чему научила нас история, так это тому, что у нее нет заранее предопределенного сценария, она не детерминирована. Все, наверное, помнят, как философ и политолог Фрэнсис Фукуяма тоже предсказывал конец, но не чтения, а истории: он был убежден в окончательном триумфе либеральной демократии. Сейчас эта модель переживает глубокий кризис, и Фукуяме на публичных выступлениях приходится нелегко.

Технологии, которые, казалось, вот-вот необратимо изменят мир, тоже временами отправляются на полку. В 2021 году Марк Цукерберг, натянув на голову громоздкие VR-очки, заявил, что будущее за метавселенной. Спустя пять лет проект признан ^{5https://sherwood.news/tech/rip-the-metaverse/} нерентабельным, его компания закрывает VR-студии. Оказалось, люди редко возвращаются в метавселенную, однажды там побывав, да и очки неудобные.

Вдумчивое чтение требует сегодня серьезных усилий. В этом месяце я впервые за долгое время прочитал, почти не отвлекаясь, несколько книг: у меня был отпуск, я решил не читать новости, не открывать соцсети и даже сделал на фотографии в телеграме крупную отпугивающую надпись «ОТПУСК». Для чтения нужны усилия — и эти усилия оправданы, потому что оно приносит не только пользу, но и удовольствие, которое мало с чем может сравниться.

Катастрофическая статистика еще не означает, что чтение исчезнет, точно так же как появление новой технологии не обязывает ею пользоваться. История всегда была результатом множественного выбора. Сегодня культура чтения зависит от тихого упорства множества людей, которые готовы читать, писать, издавать книги и говорить о них. Этих людей очень много, и они — я верю — никуда не денутся. Если вы читаете этот текст… хотя нет, не так.