Фрагмент из романа
Сяо Хун
«Сказания о Хулане»
蕭紅《呼蘭河傳》
Часть III

Когда свекровь только собиралась тянуть жребий и услыхала цену, сердце у нее заныло, ведь сколько кур, сколько свиней можно вырастить на эти деньги. А теперь, отдавая гадателю пятьдесят связок монет, ни о курах, ни о свиньях она уже не думала. Раз дело сделано, говорила она себе, придется заплатить. Жребий вытянули, знаки нарисовали — как не заплатить? Да, дело сделано, поздно идти на попятный. Даже если бы не пятьдесят, а сто связок насчитали, все равно пришлось бы заплатить! Как иначе?

И она со спокойной душой отдала страннику пятьдесят связок. Эти деньги свекровь заработала осенью, собирая в полях за городом соевые семена, оставшиеся после страды; насобирала целых два шэна ^{1Шэн — мера объема, равная 1,04 литра.} и выручила за них несколько десятков связок. А ведь дело это нелегкое — после хозяев на огромном поле семян остается не так и много. Рыскают по земле толпы бедняков — дети, женщины, старухи... Дерутся друг с другом за каждое семечко. Чтобы наскрести два шэна, она почти целый месяц по полю елозила, под конец и ноги разболелись, и спина заныла. Из-за этой-то сои и пришлось покупать в лавке у аптекаря два ляна сафлорового настоя. А все потому, что она уколола палец о стерню, пока за соей охотилась. Сначала не обратила внимания — вытащила занозу, да и забыла. Время зря не теряла — давай дальше собирать. Но наутро палец распух и стал похож на баклажан.

Ну и что теперь? Подумаешь, чай не императорских кровей, да и видано ли, чтобы небо только милостями человека осыпало, а от напастей берегло?

Несколько дней свекровь терпела, но по ночам руку жгло так сильно, что невозможно было уснуть. Тогда и пришлось идти в аптеку за сафлором.

Да сразу надо было идти. Бабушка уговаривала — она не слушала. Племянникова жена уговаривала — тоже не слушала. Сын, стараясь выказать почтительность, уже собрался было в аптеку, но получил чубуком трубки прямо по голове, так что налилась шишка размером с куриное яйцо.

— Ах ты паршивец, хочешь семью по миру пустить? Мать еще не померла, а ты командуешь. Только попробуй еще раз заикнуться про сафлор, щенок! Я тебе покажу, недоносок!

Так она ругалась и била сына чубуком по голове.

И все же сафлор пришлось купить. Верно, палец даже соседи заметили, пошли разговоры, и свекровь поняла: если не купить, нехорошо получится, люди начнут судачить, мол, жена старшего Ху каждую монетку под себя гребет, а стоит деньгам попасть к ней в руки, и они будто в яму проваливаются, ничего у нее не выпросишь. Нет, ни к чему ей такие разговоры, тем более соя принесла неплохие деньги, пару связок можно и потратить. Стиснуть зубы и купить уж наконец два ляна настоя.

Так она думала, но все откладывала, несколько дней собиралась с силами, чтобы «стиснуть зубы».

Сафлор купили, когда свекровь дотянула до последнего и опух не только палец, а вся рука. Палец, и без того похожий на баклажан, стал еще больше, размером с горлянку. Ладонь тоже страшно раздулась и напоминала огромный жернов. Столько лет свекровь досадовала на свою худобу, мол, у худых-то людей и жизнь худая. Особенно если руки и ноги тощие — сразу видно, судьба не балует. А уж ее куриные лапки вместо рук и вовсе выглядели жалко.

И хотя куриная лапка теперь превратилась в здоровенный жернов, от такой полноты были одни неудобства. К тому же свекровь начало лихорадить: во рту пересохло, в глаза будто песку насыпали, лицо горело, и все тело бил озноб.

— Да что ж такое с этой рукой? Ох уж эта рука…

Так причитала она с самого утра, лежа на кане.

Огромной, точно жернов, рукой, она теперь не могла даже пошевелить и уложила ее на подушку, словно кошку или ребенка.

— Да что ж ты будешь делать с этой рукой!

Заметив рядом сына, свекровь снова принялась жаловаться.

По тому, как она говорила, сын понял: теперь-то мать согласна потратиться на сафлор.

Каны у них в доме стояли рядом, один против другого. Он подошел ко второму кану, на котором лежала бабушка, чтобы посоветоваться, не пора ли идти в аптеку за сафлором, и хотя говорили они тихо, мать все слышала, но виду не подала, чтобы ни у кого и в мыслях не было, будто это ей вздумалось покупать сафлор, будто она подучила сына и погнала его за лекарством в аптеку.

Посовещавшись с бабушкой, парень сказал, что попросит денег у матери.

— Возьми у меня, — предложила старуха, — вернете, когда мать поправится.

Она произнесла это погромче, будто нарочно, чтобы старшая невестка услышала.

Та прекрасно расслышала не только слова бабушки Ху, но и весь разговор, однако даже не пошевелилась.

Сын принес лекарство, сел рядом с матерью и сказал:

— Матушка, вот настойка сафлора, помажь руку.

Мать подняла голову с подушки и, словно слыхом не слыхивала о затее сына, воскликнула:

— Ой! Ах ты собачье отродье, все-таки купил…

На этот раз она не стала лупить его чубуком, а спокойно протянула руку, и распухшую ладонь всю обмазали сафлоровым настоем.

Сколько же денег ушло на лекарство: если две связки монет — еще ничего, а если все три — дороговато. Она сама ни за что бы столько не купила: подумаешь, сафлор! Красивое название, да и только, а помогает или нет — кто его знает? Так, сердце успокоить.

Она все рассуждала про себя, пока от ощущения приятной прохлады на коже, хмельного духа настойки и лекарственного аромата сафлора на нее не напала дремота. Ей в самом деле полегчало. И вот, стоило закрыть глаза, как пришел сон.

Снилось, что она купила два больших белых куска доуфу. На какие деньги купила? Да на те, что остались от покупки сафлора. Во сне ей привиделось, будто она сама ходила за настоем в аптеку. Потратила не три и не две связки монет, а всего одну. И рассудила так: «Сегодня съем два куска доуфу и на другой день, как захочется, съем еще два!» Ведь из трех связок на лекарство ушла всего одна!

А теперь она за раз отдала Совершенному страннику пятьдесят связок монет. Сколько же доуфу на них можно было купить?

Но об этом свекровь не думала: с одной стороны, болезнь невестки и в самом деле затянулась, денег приходилось тратить без меры. А с другой, этот Совершенный странник очень уж напирал, даже принялся защищать девку и говорить, будто свекровь над ней издевается. Пришлось дать ему денег, чтобы поскорее убрался восвояси.

Чего только не натерпишься, когда в семье болеют. Она все прикидывала так и сяк, и чем дальше, тем яснее чувствовала, что страдает без вины, и сердце переполняла обида, но плакать — не плакалось, а обругать и поколотить было некого.

Маленькая невестка еще одной взбучки точно бы не вынесла.

Будь это время, когда девчонка только вошла в дом, свекровь первым делом схватила бы ее и всыпала как следует. Миска у свекрови разбилась — надо схватить невестку и отлупить. Иголка потерялась — схватить невестку и отлупить. Сама упала, споткнувшись, продрала в штанах дыру на колене — схватить невестку и отлупить. Словом, если что не по ней, свекрови надо было на ком-то отвести душу. А на ком? Кто позволит себя лупить? Вот маленькой невестке и доставалось.

Тех, у кого была рядом мать, она колотить не решалась. Сына было жалко. Кошка от взбучки спрячется. Собака сбежит. Свинья убавит в весе. Курица перестанет нести яйца.

Только маленькую невестку можно было лупить безнаказанно: прятаться и бежать той было некуда. Яиц она тоже не несла, а и похудела бы немного — ничего, ее все равно никто не взвешивал.

Но стоило надавать ей тумаков, как мерзавка переставала есть. Не может есть — не беда, выпьет побольше рисового отвара, все равно остатками свиней кормить.

Славное было время, вольное время, да только теперь оно в прошлом и, пожалуй, не скоро еще вернется. Нынче она не то что не била девчонку — даже ругать почти не ругала.

И боялась лишь одного — что невестка помрет; на сердце тяжелым камнем лежал страх — как бы девка не отдала концы.

Стиснув зубы, сдерживая слезы, свекровь переносила все испытания, что ей выпадали, и как ни хотелось браниться — не бранилась, как ни хотелось кого отлупить — не поднимала руку. Когда тянуло заплакать, глаза оставались сухими. Сердце ныло от невыносимой боли и тоски. Может, думала свекровь, в прошлой жизни она не накопила добрых дел и теперь расплачивается? Иначе почему ей не суждено иметь в доме невестку? На своем веку она ведь и мухи не обидела, была мягкой и добросердечной, терпела убытки, уступала другим себе во вред. Да, поститься она не постилась и не возносила молитв Будде, но с самого детства по первым и пятнадцатым дням каждой луны не ела мяса ^{2В эти дни небожители обходят мир людей, проверяя их добрые и злые поступки. Считается, что отказ от животной пищи и чтение молитв Будде помогают очиститься от грехов и приумножить духовные заслуги.}. Да, помолиться и возжечь благовония в храме она ходила не слишком часто, но ярмарку в восемнадцатый день четвертого месяца ^{3Традиционный религиозный праздник, День молитв о потомстве.} ни разу не пропустила. Перед храмом Матушки-чадоподательницы всегда зажигала пучок благовоний, перед храмом Гуаньди ^{4Легендарный военачальник эпохи Троецарствия, почитается как божество войны и богатства.} отбивала три земных поклона. И так каждый год, без исключений. Да, она никогда не читала ни стихов, ни книг и не училась грамоте, но Алмазную сутру и молитву богу домашнего очага знала наизусть. Да, больших благодеяний на ее счету не было, она не строила дорог, не чинила мостов, но по праздникам давала нищим остатки похлебки и риса. Пусть жила не слишком бережливо, но лишнего кусочка доуфу себе никогда не позволяла. Положа руку на сердце, она была чиста и перед небом, и перед землей. Так почему же Небесный владыка обрушил на нее все эти беды?

Чем больше она думала, тем тяжелее ей было на душе.

«Не накопила добрых дел в прошлой жизни, вот и майся теперь».

В конце концов свекровь прогнала от себя эту мысль и решила больше о таком не думать: зачем мучиться понапрасну? Снова взяла себя в руки, стиснула зубы и принялась тратить связку за связкой то немногое, что удалось скопить, несмотря на небогатое хозяйство.

Соседки с восточной стороны советовали гадание по дыму, кумушки с западной — домашние средства. Свекровь уже все перепробовала: и домашние средства, и снадобья из трав, и шаманские пляски, и изгнание духов, и на благовониях гадала, и на песке. Изрядно потратилась, да без толку.

Маленькая невестка по ночам говорила во сне, днем страдала от лихорадки. В ночном бреду она твердила, что хочет домой.

Слова «хочу домой» казались свекрови особенно зловещими, она боялась, что маленькая невестка на самом деле цветочная дева ^{5По китайским поверьям, цветочные девы — служительницы загробного мира, изгнанные в мир смертных. В мире смертных часто страдают от необъяснимых болезней, живут недолго. Поскольку удел цветочной девы — рано или поздно быть призванной обратно в мир мертвых, жениться на ней не следует — выйдя замуж, она быстро зачахнет и умрет.}, которой привелось родиться в нашем мире, а теперь владычица загробного царства зовет ее обратно. Свекровь даже приглашала к маленькой невестке толкователя снов. И толкователь подтвердил: «хочу домой» действительно означало, что невестку тянет в мир духов.

А той снилось, что свекровь бьет ее, подвешивает на балке, прижигает ноги каленым железом или колет пальцы иголками. Тогда девочка начинала плакать, метаться и вопить «хочу домой».

Проснувшись от криков, свекровь щипала маленькую невестку за бедро. Со временем от таких щипков нога у той сплошь покрылась фиолетовыми синяками — сделалась пятнистой, как у оленя.

Свекровь ей добра хотела, боялась, что невестка в самом деле угодит в преисподнюю, вот и будила.

Но маленькой невестке сквозь сон казалось, что свекровь снова взялась ее бить — и она просыпалась с криками, взвивалась и спрыгивала с кана. И поди попробуй тогда угомонить ее или затащить обратно.

Причем силища у нее была непомерная, а уж вопли — просто волосы дыбом. Оттого свекровь еще больше уверилась, что невестка не иначе как одержимая, в нее точно вселился дух.

Не только свекровь, и остальные домочадцы поверили, что девчонка бесноватая.

Да и как было не поверить? Коли она орет посреди ночи «хочу домой», а стоит ее окликнуть — спрыгивает на пол, вытаращив глаза и разинув рот, и удержать ее мочи нет — девчонка сильная, что твой бык, еще и визжит в придачу, будто свинья резаная.

Да и как было не поверить? Ведь свекровь еще и приукрасила, мол, глаза у невестки светятся зеленым, точно бесовы огни, а вопит она до того страшно, будто и не человек вовсе.

Потому и соседи слухам поверили.

Некоторые добрые души жалели маленькую невестку, мол, совсем замучили бесы несчастного ребенка. Все мы под небом ходим, все из плоти и крови, все привыкли заботиться о старых и малых… Словом, люди преисполнились состраданием. Соседки с восточной стороны и кумушки с западной наперебой бросились предлагать чудесные снадобья и целебные заговоры.

Снова стали звать шаманов, изгонять бесов, гадать то на благовониях, то на песке — в доме семейства Ху постоянно толпились люди. Говорили, там такие устраивают представления — глаз не отвести. Тех, кто не ходил смотреть, считали даже отставшими от жизни.

Ведь шаманские пляски в доме Ху теперь исполнялись иначе, с самой древности таких плясок никто не видывал, это были всем пляскам пляски, новое слово в шаманском деле. И пропустить их означало вообще не знать, что в мире творится.

Газет в ту пору в Хулане не было, и осветить это событие было некому. Хуже всего приходилось тем, кого паралич или какая другая серьезная хворь приковала к постели; все жалели недужных и сокрушались, что они так и останутся навсегда в неведении, даже одним глазком на чудо не посмотрят.

Хулань был городок захолустный, просвещение у нас шло туго. Однако местные чиновники и шэньши были и тем довольны; по их просьбе один ученый муж из столичной академии Ханьлинь ^{6С VIII по начало XX века высшее ученое учреждение при императорском дворе.} даже сочинил несколько строк, прославлявших наши места:

Бескрайни просторы лесные, Хулань, твои,
Спокон веков богат и славен талантами ты.

Потом эти стихи положили на японский мотив, и получившийся гимн стали исполнять в местных начальных школах. Две строки — это, конечно, не весь гимн, целиком он был длиннее, но уже по первым строкам было понятно, до чего он хорош. Гимн пробуждал в жителях чувство гордости, особенно во время праздника Чистоты и Света ^{7Праздник Чистоты и Света (Цинмин) — день весеннего равноденствия, приходится на 4 или 5 апреля.}, когда школьники выхаживали по улицам, звонко его распевая. И простые люди, услышав гимн, понимали: Хулань — удивительное место, потому и говорили всегда: «Вот у нас в Хулане!..» Даже мальчишка, собиравший вилами навоз на улицах, говорил: «Вот у нас в Хулане!..» Только непонятно было, что хорошего дал ему Хулань. Может, эти самые вилы?

Но Хулань, пусть и богатый талантами, все-таки был городок захолустный — даже газета у нас не издавалась. Некому было описать местные чудеса, и рассказы о них уносил ветер.

А шаманские обряды в доме Ху и в самом деле стали настоящим чудом. Виданное ли дело: маленькую невестку собирались купать в чане, да еще при всем честном народе.

Когда весть об этом чуде разошлась по округе, людям захотелось увидеть его своими глазами. Многие даже считали, что оказаться прикованным к постели из-за паралича или другой болезни — еще полбеды, настоящее несчастье — что недуг не даст посмотреть, как в доме Ху будут купать маленькую невестку.

5

Как только наступили сумерки, в каморке Ху зазвучал шаманский бубен. Старый петух, огромный чан и горячая вода были давно наготове.

Петуха притащили со двора, воду как следует вскипятили, чан выставили на положенное место.

К дому Ху вереницей тянулись соседи посмотреть на представление. Мы с дедушкой тоже пришли.

Маленькая невестка лежала на кане, как всегда смуглая и улыбчивая. Я принесла ей стеклянный шарик и тарелочку, маленькая невестка сказала, что тарелочка очень красивая и поднесла ее поближе к глазам. Стеклянный шарик ей тоже понравился, она постучала по нему ногтем. Убедившись, что свекрови нет рядом, маленькая невестка приподнялась и села на кане, чтобы поиграть с шариком.

Не успела она его подбросить, как вернулась свекровь:

— Ах ты, бесстыжая, чего опять подскочила и бесишься?

С этими словами она подошла и накрыла девочку рваной стеганкой, накрыла с головой, даже лица не было видно.

Я спросила у дедушки, почему маленькой невестке не разрешают играть.

— Она больна.

— И вовсе она не больна, а здорова.

Я подошла к кану и откинула стеганку.

Глаза маленькой невестки были открыты. Она спросила, ушла ли свекровь, я сказала, что ушла, и тогда маленькая невестка снова приподнялась.

Но едва она села, как свекровь вернулась. Опять накрыла маленькую невестку, приговаривая:

— И не боишься, что люди смеяться будут, разболелась, приходится шаманов звать, духов выпроваживать, а она все скачет — да где это видано!

Все это она проговорила тихо-тихо, чтобы слышно было только маленькой невестке, а потом повернулась к публике и громко посетовала:

— Совсем холода не выносит, чуть замерзнет, и хворь возвращается.

Пока готовились к обряду, народ все прибывал — в доме и во дворе скоро стало не протолкнуться; маленькая невестка повернулась ко мне и сказала:

— Не уходи — скоро купание начнется, посмотришь.

Прозвучало так, словно речь шла вовсе не о ней.

И в самом деле скоро началось купание, и дом огласился громкими криками.

Стуча в бубен, шаманка приказала маленькой невестке раздеться — прямо там, на глазах у всех. Невестка раздеваться ни за что не хотела, тогда свекровь схватила ее, кликнула несколько человек на подмогу, и они вместе сорвали с девочки одежду.

И хоть маленькой невестке было всего двенадцать, выглядела она года на три-четыре старше — девушки и женщины, которые собрались на представление, даже застыдились, увидев ее наготу.

Дальше маленькую невестку подхватили и опустили в большой чан. Чан был до краев наполнен крутым кипятком.

Маленькая невестка кричала и металась в чане, словно надеялась спасти себя этими отчаянными криками. Человека три или четыре стояли рядом, зачерпывали кипяток из чана и лили ей на голову. Очень скоро от такого купания лицо маленькой невестки страшно покраснело, сил метаться у нее не осталось, она спокойно стояла и больше не пыталась выпрыгнуть из чана — верно, поняла, что как ни прыгай, все равно не уйти. Чан был такой большой, что вода доставала ей до самой шеи, наружу торчала одна голова.

Я смотрела не отрываясь, под конец маленькая невестка уже не двигалась, не плакала и не смеялась. Лицо ее, покрытое каплями пота, было красным, словно лист красной бумаги.

— Маленькая невестка замолчала, — сказала я дедушке.

Когда я снова посмотрела на чан, то маленькой невестки там не увидела. Она осела на дно чана.

Тут кругом поднялся крик — люди решили, что маленькая невестка померла, и бросились ей на помощь, а самые сердобольные даже залились слезами.

Только что, пока была жива, маленькая невестка изо всех сил пыталась спастись. Еще мгновение назад она умоляла о помощи, но никто не захотел ей помочь, никто не вызволил ее из кипятка.

Теперь она ничего больше не чувствовала и не просила. Но люди ринулись ее спасать.

Они вытащили маленькую невестку из чана, поплескали на нее холодной водой. Она лежала без чувств, и люди страсть как жалели бедняжку, даже те, кто недавно кричал: «Лейте кипяток! Больше лейте!» — сейчас схватились за сердце. А как было не схватиться? Только что ребенок был жив и здоров — и вдруг помирает.

Маленькая невестка лежала на кане горячая, словно раскаленный уголь; соседка с восточной стороны потянулась ее пощупать, тетушка с западной стороны тоже потянулась пощупать.

Пощупали, запричитали:

— Ну и ну, горячая какая.

Одни говорили, что кипяток был слишком крутой, другие — что не надо было девчонке голову поливать: от такого кто хочешь сомлеет.

Пока кругом гудели разговоры, свекровь подошла к кану, схватила стеганку и укрыла невестку:

— Разлеглась голышом, совсем стыд потеряла!

Когда маленькая невестка, застыдившись, отказывалась раздеваться, свекровь велела сорвать с нее одежду силком. А теперь, когда девочка лежала без чувств, свекровь вспомнила про стыд.

Шаманка несколько раз ударила в бубен, второй шаман завел разговор с рыжим владыкой. Зрители переглядывались. Никто не понимал, что будет дальше, жива ли еще маленькая невестка. Но даже если на этом все и кончится, представление вышло стоящее и для кругозора весьма полезное — не зря пришли.

Правда, некоторые начали клевать носом, спрашивать, не звучал ли после бубна заключительный гонг, не пора ли идти по домам.

Сообразив, что дело плохо, что публика эдак скоро разбредется, шаманка принялась громко кричать и яростно бить в бубен, потом набрала в рот вина и несколько раз брызнула маленькой невестке в лицо, а дальше вынула из-за пояса серебряную иголку и стала колоть невестке пальцы.

Скоро девочка пришла в себя.

Шаманка сказала, что искупать невестку надо три раза — осталось еще два.

Тут толпа заметно оживилась, никто больше не клевал носом, никто не заговаривал, что пойдет домой спать. В каморку к Ху набилось не меньше тридцати человек, и глаза у всех горели в ожидании нового зрелища. Глядите, да ведь она после первого раза в беспамятстве лежала, что ж будет после второго? А если до третьего дойдет — даже вообразить невозможно. Зрители томились таинственными предчувствиями.

И верно, как только маленькую невестку во второй раз посадили в чан с кипятком, она снова заверещала и стала хвататься за края, пытаясь выскочить наружу. Одни лили воду, другие прижимали невестке голову, и в конце концов она без чувств осела на дно чана.

Когда ее достали, изо рта у нее вытекала вода.

Все, у кого было хоть немного сострадания, жалели бедную девочку. Соседки с восточной стороны двора, тетушки с западной стороны обступили маленькую невестку и стали думать, как ее спасти.

Обступили, смотрят: жива ли? Если дышит, то и спасать ни к чему. Ну а коль нет, надо скорее облить ее холодной водой.

Если дышит, сама очнется. А если дыхания не слышно, надо скорее спасать, иначе как бы и впрямь не померла.

6

В тот вечер маленькую невестку купали в кипятке три раза, и три раза она впадала в беспамятство.

Лишь на исходе второй стражи представление кончилось. Шаманка ушла спать. Следом разошлась и публика.

Выглянула луна, звезды усеяли ночное небо, все вокруг было укрыто снегом — настоящая зима. У домов намело сугробы, в окна задувал ветер. На насестах уснули куры, в конурах — собаки, в хлевах — свиньи, весь Хулань уснул.

Лишь где-то вдали раздавался собачий лай — то ли в соседней деревне, то ли в ивняке на другом берегу реки. Словом, где-то далеко, за пределами Хуланя. В самом же городке все дружно спали.

И как будто не было вечером шаманских плясок — никакого следа они по себе не оставили. Как не было и маленькой невестки с ее отчаянными криками, ведь они тоже не оставили в мире никаких следов. Городок накрыла непроглядная тьма, городок крепко спал.

И свекровь маленькой невестки тоже захрапела.

Все же ночь шла к четвертой страже.

7

На второй день маленькая невестка пролежала в беспамятстве целые сутки, не пришла она в себя ни на третий, ни на четвертый день, так и лежала с прикрытыми глазами, а под ресницами виднелись узкие полоски белков.

Все домочадцы, глядя на нее, твердили, мол, не зря мы столько над девочкой хлопотали, истинная душа вот-вот вернется в тело, а вернется — и хворь как рукой снимет. То же самое говорили и соседи. Потому-то домашние и не тревожились, что невестка не ест, не пьет, лежит полуживая, а, напротив, даже радовались. Пролежала она четыре дня без чувств — и все четыре дня они радовались, пролежала неделю — радовались неделю. И за все это время больше никаких снадобий не пробовали, ни домашних, ни знахарских.

Но спустя неделю маленькая невестка все так же была без сознания, не пила и не ела, и лучше ей не становилось.

Тогда снова позвали шаманку, но на сей раз шаманка отказалась ее лечить, дескать, маленькой невестке на роду написано самой стать проводницей духов.

Что делать — решили устроить обряд избавления от нечисти, причем по всей форме: пошли в лавку бумажных подношений, купили бумажную куклу, пошили ей наряд из настоящего ситца (это чтобы куколка вышла как живая), набелили, нарумянили, вложили в руки пестрый платочек — ну просто загляденье, ни дать ни взять девица лет семнадцати. Снесли эту куклу к большой яме на южной окраине, там и сожгли.

Обряд назывался «сжечь подменыша», считалось, что он помогает человеку избежать смерти — двойник примет на себя его участь. В день сожжения подменыша свекровь маленькой невестки, стараясь выказать особое благочестие, пригласила даже музыкантов, и к яме следовало целое шествие — впереди несли куклу, а сзади гремели трубы и барабаны: «У-ва-дан, у-ва-дан!»

И вроде ничего, живо получилось — трубы исправно выводили парные фразы. Но все равно уныло: впереди — ряженая кукла, позади — с пяток музыкантов, ни на храмовое шествие не похоже, ни на похоронную процессию.

Да и зрителей собралось немного — уж больно холодно было: редкие соседи, едва выглянув на улицу, почти сразу затворяли ворота и возвращались в дом — дескать, не стоит оно того.

Словом, куклу сожгли, да только сиротливо оно как-то вышло — уныло и сиротливо.

Коли б свекровь заранее знала, что никто не придет посмотреть, так и не стала бы куклу в настоящий ситец рядить. Она уж было хотела вырвать платье из огня, да не успела — так и стояла, глядя, как оно догорает. А ей за один ситец для куклы больше ста связок пришлось выложить. Оттого смотрела она на огонь, а видела лишь, как сгорают ее денежки.

В душе смешались обида и злость, она даже позабыла, что в яме сжигают невесткиного подменыша, что самое время обратиться с молитвой к богам и духам. Спохватилась свекровь только на обратном пути. Да поздно было, вот она и подумала, что, выходит, зря куклу жгли — поможет теперь или нет, кто знает.

8

Потом прошел слух, что у маленькой невестки ночью, во сне, сама собой отвалилась ее толстая коса.

Вот просто отвалилась и осталась лежать рядом с подушкой. А как так вышло, никто не понял.

Свекровь уверяла, что маленькая невестка — оборотень. И всем, кто к ним заходил, показывала эту ее косу.

Вообще-то было видно, что ее наверняка отрезали ножницами. Но свекровь упорно стояла на своем — нет, мол, ночью сама взяла и отвалилась.

Об этом странном случае судачили по всей округе, и вскоре уже не только семья Ху не хотела жить с маленькой невесткой под одной крышей, но и другие обитатели двора боялись, что такое соседство — дело гиблое.

По вечерам, плотно закрывая двери и окна, люди шептались:

— Девчонка-то у извозчиков — настоящий оборотень!

Наш старый повар был тот еще болтун — вечно ошивался у дедушки и рассказывал ему, что там и как с маленькой невесткой. А тут новый повод — коса сама отвалилась!

Я возразила:

— Ничего подобного! Ее просто ножницами отрезали.

Но повар, посчитав, что я еще слишком мала, прижал мне палец к губам:

— Да что ты можешь знать! Невестка Ху — самый что ни на есть оборотень!

— А вот и нет! Я тайком у нее спрашивала, как это волосы могли взять и отвалиться, а она только улыбнулась! Сказала, что сама не понимает.

— Ребенок как ребенок, — сказал дедушка. — А они ее так скоро совсем в могилу загонят.

Спустя несколько дней повар принес очередные новости:

— Ху решили дать невестке отпускную, вернуть эту мелкую нечисть родителям.

Дедушка считал, что Ху — люди дурные:

— Во втором месяце велю им съехать. Сначала ребенка чуть до смерти не замучили, а теперь нос от нее воротят.

9

Но еще до того, как наступил второй месяц, смуглая и улыбчивая маленькая невестка умерла. Ранним утром к нам вдруг заявился старший сын семейства Ху — тот желтолицый извозчик с большими глазами. При виде дедушки он сразу сложил руки у груди и поклонился по всем правилам.

— Что такое? — спросил дедушка.

— Господин, позвольте нам похоронить маленькую невестку на вашей земле…

— Когда она умерла?

— Меня там не было, вот только вернулся. Говорят, еще ночью.

Дедушка разрешил похоронить маленькую невестку на краю нашей земли за городом. Он кликнул дядюшку Ю и велел ему проводить семейство Ху до места.

За дядюшкой Ю увязался и старый повар.

Я тоже было собралась:

— Я с ними, сбегаю посмотреть…

Но дедушка ни в какую — не пустил:

— Давай-ка мы с тобой лучше на воробьев поохотимся…

Так что я не пошла. Но все равно никак не могла выбросить все это из головы. Ждала, когда вернется дядюшка Ю, ждала, когда вернется старый повар. Думала: вот вернутся — и тогда узнаю, как все было на самом деле.

Они явились уже далеко за полдень — когда вдоволь напились там и наелись. Старый повар шел впереди, а дядюшка Ю плелся позади — оба еле ворочали ногами, словно две довольные жирные утки.

У повара глаза покраснели от выпивки, губы лоснились. А у дядюшки Ю все лицо — аж до толстой жилы на шее — побагровело, и даже уши пылали.

Они вошли в комнату дедушки.

— Закуски с вином были что надо, — сказал один.

— И яичная похлебка прямо с пылу с жару, — подхватил второй.

Про маленькую невестку — ни слова.

Как будто вернулись не с похорон, а с новогоднего застолья: лучились радостью и весельем.

Я спросила дядюшку Ю, как умерла маленькая невестка и как ее хоронили.

— Да какая разница! Померла — и все. Человек хуже курицы — ноги вытянул и конец…

— А ты сам-то, дядюшка, когда помрешь?

— А я вовсе не собираюсь... Глянь-ка на богачей: у них не жизнь, а сплошная радость — такую пожить бы подольше, но чем больше они за нее цепляются, тем быстрей помирают... Зря только по храмам бегают, благовония жгут да в горы молиться лазят. А я, нищий дядюшка Ю, чем старше, тем только крепче. Точно каменюка — ничего меня не возьмет! Недаром говорят — богатого смерть привечает, а бедного не замечает. Да на такую голытьбу, как я, владыка Янь-ван не глядит даже.

Ужинали дядюшка Ю и повар тоже у Ху. Снова там выпивали. А как иначе — хозяевам надо было отблагодарить их за помощь.

10

Вскоре после похорон маленькой невестки жена старшего внука сбежала с другим.

А потом и бабушка Ху умерла.

Что до жен ее сыновей, то первая из них ослепла на один глаз — дни напролет плакала, все сокрушалась о тех пяти тысячах связок монет, которые семья извела на маленькую невестку.

А вторая — из-за того, что жена ее сына сбежала с другим, — была так опозорена, что хоть в гроб ложись. Целыми днями сидела у очага, неумытая, нечесаная, и курила трубку. Когда кто-нибудь шел мимо, в добром настроении она спрашивала:

— Как там твои, все живы-здоровы?

А в дурном — просто плевала человеку в лицо.

Почти совсем помешалась.

С тех пор о семействе Ху мало кто вспоминал.

11

За нашим домом стоял храм Лун-вана ^{8Лун-ван — «царь драконов», народное божество, владыка вод и дождя.}, а к востоку от него был большой мост. Мы его так и называли — Восточный мост.

Под тем мостом обитали неприкаянные души, и в пасмурную, дождливую погоду люди нередко слышали там чей-то плач.

Говорили, душу маленькой невестки тоже можно встретить под Восточным мостом — будто бы она обернулась большим белым кроликом и время от времени приходит туда плакать.

Спросишь ее:

— Почему ты плачешь?

Она отвечает, что хочет домой.

Если сказать на это:

— Завтра я тебя отведу…

То белый кролик утрет слезы длинными ушами — и тут же исчезнет.

А если не обращать на нее внимания, она так и будет плакать до самого рассвета, пока не прокричат первые петухи.