Фрагмент из романа
Сяо Хун
«Сказания о Хулане» 
蕭紅《呼蘭河傳》
Часть II

Глава V

1

Когда дедушка работал в саду, я вертелась рядом, а в остальное время приходилось самой придумывать себе развлечения.

Двор наш зарос бурьяном, над которым роилось целое облако стрекоз — они слетались понежиться в розовых бутонах гречишника. Но не тут-то было — я обожала их ловить, а наловившись вдоволь, засыпала прямо в траве.

В зарослях проблескивали гроздья вороняжки, похожие на дикий виноград, только очень вкусные.

Я бродила по бурьяну, собирала ягоды, ела их, и бывало, что засыпала прямо там, в бурьяне.

Бурьян был до того густой, что я лежала на нем, как на тюфяке, и до того высокий, что тень его укрывала от зноя.

Однажды я так задремала в бурьяне — было это перед ужином, когда солнце клонилось к западу. Видно, уснула я неглубоко, и мне показалось, что откуда-то доносится гомон голосов — болтовня и смех, будто на празднике. А что празднуют — не расслышу, но кажется, кричат в юго-западном углу, то ли со двора, то ли с улицы. Со двора или нет — никак не разобрать. Ясно только, что собрались и галдят.

В полудреме я послушала немного, да так все и стихло. Видно, я окончательно провалилась в сон.

Когда я проснулась и зашла в дом, повар первым делом сообщил:

— В семейство Ху маленькую невестку привезли — слыхала? Ешь скорее и беги посмотреть!

Повар в тот день суетился больше обычного, он спешил в дом с тарелкой огурцов в остром масле, но, увлекшись разговором со мной, так размахался руками, что чуть не выронил тарелку, и вся огуречная соломка ссыпалась на пол.

Когда я вошла в комнату дедушки, он сидел за столом один, стол был уже накрыт, только есть было некому: мать с отцом не пришли обедать, и дядюшка Ю тоже не пришел. Дедушка увидел меня и сразу спросил:

— Ну как там маленькая невестка?

Видно, решил, что я бегала посмотреть на невестку. Я ответила, что не знаю — я просто лазила по бурьяну и ела вороняжку.

Дедушка сказал:

— Родители твои пошли на нее посмотреть. Это у извозчиков, где вечерами шаманка пляшет.

Тут дедушка велел повару подавать огурцы.

Огуречная соломка, заправленная уксусом, сверху была щедро полита острым маслом, яркие крапины перцев алели на зеленых огурцах. Наверно, повар нарезал соломку заново, ведь я сама видела, как он ее рассыпал.

Когда огурцы принесли, дедушка сказал:

— Ешь быстрее, доешь — и пойдем на невестку посмотрим.

Старый повар стоял рядом, вытирал пот с лица фартуком и взахлеб расписывал, что успел увидеть — веки у него подергивались, а брызги изо рта летели во все стороны:

— Народу там невестку смотреть навалило — не протолкнуться! И вторая жена хозяина зерновой лавки с дитем подоспела. И рябой с заднего двора явился, а из дома старого Яна, что на западной стороне, набежала целая орава — перемахнули через стену, и тут как тут.

Он сказал, что все это увидел, пока брал воду в колодце.

Заразившись его возбуждением, я выпалила:

— Дедушка, я не голодная, я побежала смотреть маленькую невестку.

Дедушка настоял, чтобы я сначала поела, а потом он меня сам отведет. Но я так разволновалась, что мне кусок в горло не шел. Я ведь никогда не видела маленьких невесток, какое же это должно быть загляденье! Такое загляденье, что глаз не оторвать, такое загляденье, что дух захватывает, — вот бы посмотреть! Иначе зачем столько народу побежало на нее любоваться? Иначе разве стала бы мама пропускать ужин?

Чем больше я об этом думала, тем сильнее переживала, что самое интересное уже закончилось. Если сейчас побежать — может, хоть глазком успею взглянуть, а если промешкать, так и вовсе ничего не увижу. Вот я и взялась подгонять дедушку:

— Ешь быстрее, быстрее, дедушка, поспеши.

Старый повар все трещал без умолку, дедушка едва успевал вклиниться, чтобы задать какой-нибудь вопрос.

Я решила, что повар мешает дедушке есть, и велела ему перестать болтать. Но он не послушался, только усмехнулся — и дальше сплетничать. Тогда я соскочила с кана и вытолкала его вон.

Не успел дедушка доесть, как пожаловала третья тетушка Чжоу, дескать, ее петух забежал к нам во двор, вот она за ним и пришла. Петуха она поймала, а уходить не спешила, облокотилась на окно и беседовала с дедушкой:

— В семейство Ху маленькую невестку привезли, вы, дедушка, еще не видали? Людей сбежалось тьма тьмущая, я еще не ходила, сейчас поем и схожу.

Дедушка ответил, что тоже поест и сходит, вот только никак не мог доесть. То ему острого масла, то соли подавай. Не одной мне было невтерпеж — и старый повар весь измаялся. На лбу пот выступил, глаза таращились пуще прежнего.

Не успел дедушка поставить миску на стол, как я вцепилась в него и потащила в юго-западный угол двора, даже трубку раскурить не дала.

Вижу: все насмотрелись и возвращаются — и так мне стало обидно. Вот втемяшила я себе в голову дедушку ждать, уже давно бы сама сбегала. Я ведь еще в бурьяне услышала этот галдеж. Теперь придется локти кусать — а что еще делать: кутерьма эта полдня тянется, все самое интересное уже закончилось, мы опоздали. Зря пошли, смотреть там больше не на что; я же в бурьяне услышала смех, чего ж сразу не побежала? Пока я себя распекала, мы поравнялись с окнами извозчиков; прислушалась — так и есть, ни звука. Я чуть не расплакалась от досады.

Но когда мы вошли в дом, оказалось, что там собрались и мама с тетушкой Чжоу, и еще какие-то незнакомые; да только никакого заглядения я не увидела, любоваться было вовсе не на что, где же маленькая невестка? Я все не могла отыскать ее глазами, и только когда мне показали, наконец поняла, кто это. И вовсе она была не невестка, а самая обычная девочка.

Я быстро заскучала и потянула дедушку к двери:

— Дедушка, пойдем домой.

На следующее утро маленькая невестка вышла вылить воду после умывания, и я наконец ее рассмотрела.

Длинные черные волосы она заплетала в толстую косу: у всех девочек коса была до пояса, а у нее — чуть ли не до колен. Лицо — смуглое и улыбчивое.

Обитателям двора, которые ходили поглазеть на маленькую невестку, вроде и не в чем было ее упрекнуть. Только все твердили, что слишком уж она бойкая для маленькой невестки.

Третья тетушка Чжоу говорила:

— На людях совсем не робеет.

Бабушка Ян из соседнего двора подхватывала:

— Вот-вот — ни стыда ни совести! Первый день в доме свекрови, а уже три миски за один присест умяла.

Тетушка Чжоу поддакивала:

— Ишь ты! Где это видано, чтоб маленькая невестка так себя вела: даже когда входишь в семью честь по чести, и то угождать старшим приходится, по первости в рот им заглядываешь. Ишь какая! Не маленькая уже — понимать должна! Сколько ей нынче?

— Говорят, четырнадцать!

— Да разве в четырнадцать бывают такие высокие, не иначе скинули пару годков.

— Да полно вам! Бывают и рослые не по годам.

— А как они там все спать укладываются?

— То-то и оно, народу у них целая толпа, а канов всего три…

Так судачили, опершись на край стены, бабушка Ян и третья тетушка Чжоу.

Да и у нас дома мама заговорила, что маленькую невестку маленькой невесткой не назовешь.

И старый повар ворчал:

— Отродясь такой дерзкой невестки не видывал, зыркает по сторонам и даже не думает взгляд потупить.

И дядюшка Ю сетовал:

— И кудой оно все катится? Уже и маленькая невестка на маленькую невестку не похожа.

Только дедушка про маленькую невестку ни слова не сказал, я его и спросила:

— А тебе она как?

Дедушка ответил:

— Славная.

Вот и я решила, что славная.

Я каждый день видела, как маленькая невестка водила коня к колодцу; нас никто не знакомил: просто она меня приметила и улыбнулась, а я улыбнулась в ответ. Я спросила, сколько ей лет. Она сказала:

— Двенадцать.

Я заспорила, мол, неправда:

— Тебе четырнадцать, все соседи говорят: тебе четырнадцать.

А она ответила:

— Просто я высокая, вот они и рассказывают, что мне четырнадцать, а то люди засмеют.

А мне и невдомек, отчего за высокий рост могут засмеять, ну я и говорю:

— Приходи к нам в бурьян играть!

А она:

— Не могу, мне не велено.

2

И пары дней не прошло, а маленькую невестку уже поколотили, да так сильно, что крики ее разносились по всей округе.

В нашем дворе не было семей с детьми, поэтому детский плач я здесь никогда не слышала.

Соседи снова принялись судачить, мол, давно пора было ее отлупить. Где это видано, чтобы маленькая невестка совсем стыда не знала: вон как прямо сидит, вон как прытко по двору носится.

Ее свекровь поила коня у колодца и говорила третьей тетушке Чжоу:

— Надо сразу показать, где ее место. Вот услышишь, вернусь домой — еще раз ее отлуплю. Девка уж больно норовиста. Никогда такого не видывала: я ее за ногу ущипнула, а она меня как цапнет, да еще грозится домой уйти.

Отныне громкий плач в нашем дворе стоял каждый день, и плач этот всегда сопровождался криками.

Дедушка несколько раз ходил к семье извозчиков, уговаривал не бить девочку: мол, она еще ребенок, какой с нее спрос, а если где провинилась — пожурите, и довольно.

Но били ее все чаще и сильнее, теперь уже и днем и ночью. Бывало, проснусь среди ночи, читаю стихи с дедушкой, а со стороны каморки извозчиков доносится плач и крики.

Спрашиваю у дедушки:

— Это маленькая невестка плачет?

— Нет, это где-то на улице, — отвечает он, чтобы меня не пугать.

— А почему плачут среди ночи?

— Не обращай внимания. Давай лучше дальше читать.

Проснусь рано утром, начну повторять «Весною сон лишь крепче поутру…», а со двора снова слышится плач.

Так она плакала и плакала. И только когда пришла зима, плач ее наконец затих.

3

И хоть плач затих, теперь, как стемнеет, в юго-западном углу двора начинались шаманские пляски: дин-дан, дин-дан — гремел бубен, шаманка запевала, второй шаман подхватывал. В ночной тишине все слышалось особенно отчетливо, и вскоре я заучила слова, которые они повторяли чаще всего.

Там было что-то про цветочную деву и про рыжего владыку, который ее обротал.

Изо дня в день шаманка распевала одни и те же строки.

Подражая ей, я по утрам спросонья тоже бормотала: «Цветочная дева, обротал тебя рыжий владыка», а затем выкрикивала: «Дин-дин-дан! Дин-дин-дан!»

Цветочной девой шаманка называла маленькую невестку, а рыжим владыкой — лисьего духа-оборотня. Рыжий владыка обротал девочку, потому что решил забрать ее себе в услужение.

Шаманка плясала и била в бубен почти всю зиму, и в конце концов маленькая невестка вправду заболела.

Кожа у нее пожелтела и была уже не такой смуглой, как летом, когда она только пришла в семью. Но улыбалась она все так же беззаботно.

Когда мы с дедушкой заглянули к ним в гости, маленькая невестка подошла и набила ему трубку.

Увидев меня, она украдкой улыбнулась, но не проронила ни слова — наверное, побоялась, что свекровь заметит.

Коса у нее была все такой же толстой. Свекровь говорила, что девочка хвора, шаманка изгоняет из нее злых духов.

Когда дедушка уже собирался уходить, свекровь потихоньку вышла следом и, понизив голос, сказала:

— Боюсь, с нашей невесткой приключилась беда, лисий дух на нее глаз положил, хочет забрать в услужение…

Дедушка думал, не попросить ли их съехать, но в наших местах был свой порядок: весной переезжали во втором месяце, а осенью — в восьмом.

А как минует вторая и восьмая луна — переезжать уже не годится.

Когда среди ночи нас снова будил шаманский обряд, дедушка говорил: «На вторую луну точно скажу им, чтоб переезжали».

И говорил он это не раз и не два.

И когда я, подражая шаманке, во весь голос распевала про цветочную деву, дедушка снова повторял, что во втором месяце велит им съехать.

4

А тем временем суматоха в юго-западном углу нашего двора все нарастала. Ху приглашали и главную шаманку, и сразу нескольких вторых шаманов — бубен гремел целыми днями без умолку.

Говорили, если не отворотить звериного духа от маленькой невестки, долго она не протянет. Потому-то и звали так много вторых шаманов — вдруг они смогут девочку обратно выпросить?

Со всех сторон, конечно, сыпались советы: кто же будет спокойно смотреть, как человек умирает? Сколько было сердобольных людей — все спешили помочь. Один уверял, что у него есть особое домашнее средство, другая — что знает нужный наговор.

Кто-то предлагал смастерить куклу из соломы и сжечь ее в большой яме на южной окраине.

Кто-то — заказать в лавке бумажных подношений ^{1Мастерская, где изготавливают и продают ритуальные бумажные изделия (фигуры, деньги, талисманы и пр.), предназначенные для сожжения в ходе проведения различных обрядов.} специальную фигурку-подменыша и тоже сжечь: глядишь, дух и примет ее вместо девочки.

Кто-то — размалевать невестке лицо и позвать шаманку: авось глянет на такую страхолюдину и не захочет брать ее в ученицы — тогда и духу служить не придется.

А тетушка Чжоу настаивала, что в ночь, когда на небе полным-полно звезд, нужно дать маленькой невестке съесть неощипанного петуха — целиком, с лапами и перьями, — а потом укутать с головой в одеяло, чтоб хорошенько пропотела, и держать так до самого утра, пока первые петухи не прокричат. Если сделать все, как положено, тот петух впредь будет охранять душу девочки, и тогда никакие бесы и духи — ни лисий, ни хорьковый — больше не осмелятся в нее вселиться. В народе ведь говорят: духи боятся петухов.

Тетушка Чжоу рассказала, что ее прабабка тоже когда-то была одержима лисьим духом — три года кряду мучилась, едва не померла, только петухом и вылечилась. И ни одна болезнь ее с тех пор не брала. Бывало, снится ей страшный сон — жуть смертная, — но тут раздается петушиный крик, и наваждение проходит. Так и прожила прабабка всю жизнь в полном здравии и даже отошла легко, а было-то ей аж восемьдесят два! В свои годы она еще рукодельничала и в тот день как раз сидела за работой — вышивала нагрудник для внука. Выводила стежок за стежком и вдруг начала клевать носом — сидела на деревянном табурете, прислонилась к двери и задремала. Вот так сидючи и умерла.

Кто-то спросил тетушку Чжоу:

— А ты сама видела?

— А то как же… Ты слушай, слушай: ее потом три дня и три ночи пытались распрямить, да все без толку, сколько ни старались. Деваться некуда — сколотили сидячий гроб, в него и усадили. А сидела она вся такая румяная, прям как живая…

— А это ты сама видела? — спросил еще кто-то.

— Ну ты спросил! — вспыхнула третья тетушка Чжоу. — Да за одну жизнь много ли увидишь? Мне рассказали, я рассказала — а как еще узнать-то?!

Она даже немного обиделась.

У бабушки Ян с соседнего двора тоже нашелся свой домашний рецепт — взять два ляна ^{2Лян — мера веса, равная 37,3 грамма.} горького желтокорня и полцзиня свинины, мелко порубить, прокалить на черепке, растолочь в порошок, а потом разделить на пять частей и завернуть каждую в красную бумагу. Принимать по порции за раз — помогает от сильного испуга, припадков и судорог.

Способ, надо сказать, нехитрый — куда проще. Правда, болезнь у маленькой невестки была совсем другая — не испуг с припадками, — так что лекарство вроде бы не по хвори, но отчего ж не попробовать: всего-то нужно два ляна желтокорня да полцзиня свинины. А в Хулане частенько продавали дешевое мясо. И хотя говорили, что оно наверняка от чумных свиней, и доверия к такому мясу было немного, но ведь не еда же — лекарство! Поди, сгодится.

— Сбегай, купи полцзиня, попробуем.

Рядом одобрительно поддакнули:

— Отчего не попробовать? Хуже не будет.

А свекровь добавила:

— Будет — не будет, от нас не убудет!

Так что начали с того, что приготовили маленькой невестке полцзиня свинины с двумя лянами желтокорня.

Лекарство свекровь готовила сама, но вот мясо для него нарезала жена старшего внука. Хотя свинина и была вся синюшная, в середине попался-таки ярко-красный кусочек — она тайком его отложила. Подумала: а ведь бабушка уже с полгода ничего мясного во рту не держала! И потихоньку сварила ей миску супа с клецками на мясном бульоне.

Та удивилась:

— А откуда мясо-то?

— Бабушка, да вы не подумайте чего, ешьте, ешьте, — ответила жена старшего внука, — это ж не кто-то, это я для вас приготовила.

А свекровь маленькой невестки тем временем сидела у очага, прокаливала лекарство на черепке и приговаривала:

— Вот, полцзиня свинины, ни кусочком меньше…

Мясо на огне пахло все ароматнее. Котенок, учуяв запах, проскользнул в дом и попытался было цапнуть уже подсушенный ломтик, но свекровь отогнала его:

— Куда лапы тянешь, обжора! Это же для лечения, ровно полцзиня свинины, а ты пасть разеваешь? Кусочек утащишь — и человеку конец! Живая душа из-за тебя сгинет, морда бесстыжая! У меня тут ровнехонько полцзиня, ни больше ни меньше!

Лекарство прокалили, растолкли, залили водой и дали маленькой невестке.

Полагалось принимать по две порции в день, но дальше первого дня дело не пошло. На следующее утро невестка еще не успела притронуться к лекарству — три кулечка как с вечера лежали на алтаре бога очага, так и лежали, — а на пороге снова появились советчики.

Кто-то сказал: да разве можно ей давать желтокорень? Желтокорень — он отлично жар сбивает, а у этой, кажись, пустой пот, такой дашь желтокорень, из нее вся сила ци вытечет, а когда из живого человека ци вытекает, куда это годится?

Кто-то поддакнул:

— Нельзя ей это есть! Как съест, так через день-другой и окочурится!

— А чего теперь делать? — спросила свекровь маленькой невестки.

Тот человек встревожился:

— Она уже съела, что ли?

Свекровь только открыла рот, чтоб ответить, как встряла умная жена старшего внука:

— Да не ела она, не ела!

Тот человек сказал:

— Ну, раз не ела, так и не страшно — знать, к семье Ху небо и правда благосклонно, под счастливой звездой живете, все не сгубили человека-то!

После чего предложил одно снадобье, которое, по его словам, уже и в аптеках продают, вот и лекарь Ли Юнчунь со Второй восточной улицы прописывает его обычным порядком, а как его примешь, так мигом лучшает, средство верное, испытанное средство-то. Неважно, мужик его примет или баба, стар или млад, лучшает сразу. Да и неважно, от чего лечишься: от болей в голове, в ноге, в животе, в печенках-селезенках, а еще от ушибов, ссадин, порезов, от язв, чирьев, свищей...

От чего б ни лечился — любой недуг берет!

Да что ж за лекарство такое? Люди слушали про чудное снадобье, и им невмоготу было узнать, о чем речь.

Тот человек сказал:

— Старик его примет — вмиг звезды запляшут в глазах, сразу весь омолодится!.. Парень примет — силушка заиграет, хоть гору Тайшань двигай!.. Женщина примет — лицо будет как цветок персика, и румян не нужно!.. Ребенок примет — в восемь лет лук натянет, в девять стрелы пускать будет, в десять на столичных экзаменах победит!..

Поначалу все Ху рты поразевали, но потом думают: чего он такое говорит-то? Сколько они себя помнили, всегда возились с лошадьми и телегами, а вот столичные экзамены отродясь не сдавали.

Жена старшего внука велела столпившимся зевакам посторониться, порылась в шкатулке и достала ивовый уголек, каким подводят брови.

Сказала:

— Пожалуйста, напишите скорее состав лекарства — мы враз сбегаем в аптеку и купим.

Человек, что рассказывал про лекарство, раньше служил у аптекаря поваром. Но три года назад он из аптекарской лавки ушел. Три года назад тот человек завел шашни с замужней, а замужняя взяла и сбежала, прихватив жалкие сбережения, которые он копил всю жизнь, вот у него от злости рассудок и помутился. Но хоть и был он полупомешанный, названия разных средств, какими торговал Ли Юнчунь, в голове у него пока держались.

Писать он не умел, поэтому стал вещать:

— Семена подорожника — два цяня ^{3Цянь — мера веса, равная 3,7 грамма.}, стебли дудника — два цяня, корень наперстянки — два цяня, цветки шафрана — два цяня. Луковицы рябчика — два цяня, корень веретенника — два цяня, корни истода — два цяня, сушеный послед — два цяня...

Вдруг замялся, будто что подзабыл, весь напрягся, голова покрылась испариной, наконец выпалил: «...еще два цзиня бурого сахару...» — и рецепт был готов.

Закончив, он попросил вина:

— Если есть в доме вино, я бы выпил чарку-две!

Полупомешанный был известен на всю хуланьскую округу, и только семья Ху — ни сном ни духом. Родом Ху были не отсюда, вот и поверили его бредням. Вина в доме не нашлось, так что дали ему две связки монет ^{4В старом Китае монеты считались связками, стандартом была связка из тысячи монет.}, поди, сам себе купит. А лекарство, которое он присоветовал, применять было ни в коем случае нельзя — полупомешанный, как его понесло, выдумал рецепт от начала до конца.

Маленькой невестке день ото дня становилось хуже — родня говорила, по ночам во сне она ни с того ни с сего садится на кане. Пугается людей. В глазах вечно слезы. Видать, такая у нее судьба — пойти в услужение духам. А если этому помешать, вряд ли суждено ей поправиться.

Весть о том, что маленькой невестке хуже, расходилась, и соседи опять повалили с советами, дескать, как же так, живой человек помирает!

Кто говорил, мол, пусть станет шаманкой, и дело с концом. Кто, наоборот, что не надо ей в шаманки. Мала она еще для такого; это ж сколько ей мучаться?

Свекровь твердо стояла на своем: в услужение духам она маленькую невестку не отдаст.

— Только не думайте, что я ее в шаманки не пускаю, потому что потратилась и мне вроде как денег жалко, — говорила свекровь. — А я вот согласна: дитем пойти духам служить — это ж сколько ей мучаться?

Тогда все решили, что отдавать духам маленькую невестку не надо, стали искать новые снадобья, предлагать шаманок, и каждый доказывал, что уж его-то способ — всем способам способ. Тут-то и явился гадатель.

Он сказал, что пришел из окрестной деревни, не убоявшись тягот пути. Прослышал, что городская семья Ху взяла в дом маленькую невестку, а та вскоре занедужила. И что не исцелили ее ни знаменитые врачи, ни шаманки, — вот он и отправился на нее посмотреть: вдруг удастся помочь, человеческую жизнь спасти — тоже благое дело.

После таких речей как было не проникнуться! Его провели в дом, усадили на бабушкин кан. Напоили водой, угостили трубкой.

Жена старшего внука выступила вперед и сказала:

— Нашей маленькой невестке двенадцать, это из-за роста мы говорим всем, что ей четырнадцать. Она была всегда весела и совсем здорова. Как ее приняли в нашу семью, так стала чахнуть и жутко исхудала. Теперь не пьет и не ест, спит с открытыми глазами, чуть что — от страха сама не своя. Какие только снадобья мы ей ни давали, какие благовония ни жгли, все перепробовали, а проку нет…

Свекровь маленькой невестки перебила:

— Она к нам в семью пришла — что ж я, обижала ее? Да в какой семье невестка обид не терпит? Целыми днями и бьют, и хают. Бить-то и я била, но так это чтоб ее в узду взять. Да и била-то — так, с месяцок. По совести сказать, и люто бивала, но без лютости человека разве окоротишь? И лютовала-то я против воли — вот бью ее, кричит она слезно, а я ж о благе ее пекусь: ежели не полютуешь, не выйдет из нее толку. Бывало, подвешу на балке, скажу деверю кнутом ее отходить, а он стегает-то с оттягом — гляжу, сомлела.

Но ничего — повисит-повисит, ледяной водой окатим, и уж оклемается. Бивали мы ее, чего уж там, люто — до синевы, до крови бивали. Так что ж — намажем яичным белком, синяки и пройдут: через пару недель как и не было. А девка-то норовистая: я ее луплю, а она мне — домой, мол, хочу. Я ей: «Куда домой-то? Вот он — твой дом!» А она ни в какую. К себе домой, говорит, хочу.

А я только пуще злюсь. А как глаза злость застит, какое в голове разумение? Ну я ей тавром пятку и прижгла. Не знаю — то ли забодала я ее наконец, то ли запугала, но теперь, когда она домой просится, я ее уж не бью, говорю только: попробуй, мол, — мигом на цепь посажу. А она пугается — и ну криком кричать. Шаманка смотрела: говорит, надо ее духу в услужение отдать. А пускай невестка и маленькая, расходы-то на нее тоже вон какие: я ее в восемь лет сосватала, это сразу восемь лянов серебра; каждый год на ленты дай, на туфли дай, потом еще железкой из Ляояна везли — тоже расходы. А приехала — то ей шаманку зови, то по дыму гадай, то снадобья неси. И ладно б еще помогало — так не помогает. И что дальше будет… Чем все кончится…

Гадатель выглядел степенно, сурово и устало — видно, что с дальней дороги; был он в стеганой куртке поверх синего халата и в меховой ушанке. С первого взгляда становилось ясно — человек ученый.

Потому бабушка Ху и предложила:

— А вот вытяните-ка нашей маленькой невестке жребий, посмотрим, какова у ней судьба.

Гадатель смекнул, что тут любопытствуют не праздно, и снял ушанку.

Под ней оказалась даосская шапочка и волосы, собранные в пучок. Все поняли — человек непростой, духовный. Не дожидаясь, пока полезут с расспросами, он сам назвался даосским монахом из горного монастыря и сказал, что в мир вышел, чтобы добраться до горы Тайшань в Шаньдуне, да путь не задался, денег не хватило, вот он и скитается в окрестностях Хуланя уже с полгода.

Его спросили: если он даос, отчего же одет не по чину?

— В мире триста шестьдесят занятий, — отвечал гадатель, — откуда вам ведомо, какие у кого испытания? В ваших местах полиция спуску не дает: как увидят даосское одеяние, цепляются. Вот ведь отступники от истинного Пути — чуть что, цапают, чуть что, хватают.

У него, сказал гадатель, есть и другое прозвище — Совершенный странник: под этим именем его от края до края знают. Какой жребий у него вытянешь, такой и сбудется — к болезни ли, к счастью ли, к беде. Его порядок гадания, сказал он, заповедан самим Небесным наставником Чжаном ^{5Небесный наставник Чжан — титул главы даосской Школы Небесных Наставников (позднее школы Истинного Единства), существовавшей со II в. н. э.}.

Жребиев у Совершенного странника было немного — всего четыре; он лез в карман и доставал по одному — первый был обернут красной бумагой, второй — тоже красной. Все четыре оказались в красной.

Он сказал, что внутри нет ни надписей, ни знаков, только порошки: красный, зеленый, синий и желтый. Вытянешь желтый — будет тебе золото и богатство, вытянешь красный — красота на долгие годы. А вытянешь зеленый — то не к добру: зеленым духи покойников светятся. Синий тоже не к добру — сулит на лице окалину, мертвенную синь. Сам Небесный наставник Чжан сказал: окалина на лице — знак встречи с Янь-ваном ^{6Янь-ван (Яньло-ван) — в традиционной китайской мифологии повелитель и верховный судья загробного мира.}, даже если и не умрешь, все одно повидаешься.

Объяснив порядок, гадатель велел родственникам больной тянуть жребий.

Вот ведь как это просто, — подумала свекровь, — руку протяни, и судьбу узнаешь, пускай и начерно — жизнь или смерть. Но только подалась вперед, как Совершенный странник ее остановил:

— Один жребий — десять связок монет. Вытянешь синий и захочешь перетянуть — можно: сколько хочешь тяни, но плата — десять связок за штуку…

Тут свекровь и смекнула: жребий-то выходит не бесплатный, а десять связок — не шутка: на одну связку двадцать кусков доуфу можно купить. Один кусок раз в три дня, а тут два десятка — два на три умножить будет шесть, да это ж два месяца можно доуфу есть. А если съедать по куску в десять дней, целых полгода в доме доуфу будет.

Еще подумала: да какие транжиры доуфу раз в три дня покупают? И одного куска в месяц достаточно, чтоб все попробовали. Значит, двадцати кусков хватит на двадцать месяцев — а это полтора года и еще два месяца сверху.

А если вместо доуфу взять поросенка да выкормить его, чтоб сальца нагулял, — это ж сколько через полгода за него денег дадут! А за годовалого, считай, и под тысячу связок выручишь…

Ну а даже если не поросенка, если цыплят взять: десять связок — это дюжина, через год из цыплят будут куры, нестись начнут, а яйцо — тоже деньги! Да яйца можно и не продавать, а на овощи менять: на одно яйцо столько наберешь — целый день все дома сытые. А куры ж яйца не просто так несут, из них цыплята вылупляются, они курами станут — и кур без счета, и яиц без счета! Экое богатство!

Однако о таком она даже не помышляла, на еду хватало, на одежду хватало — и ладно. Жила-то она всегда скромно и просто, сколько могла — откладывала, а большего ей и не надобно. Деньги она любила, что верно, то верно, но чтоб взаправду разбогатеть — да ни в жисть!

Это ж сколько всего! Считать не пересчитать. Даже в уме не удержишь. Куры ведь несут яйца, из яиц сызнова получаются куры, и так без конца, что ж это выйдет — куры расплодятся почище муравьев? Посмотришь — и в глазах зарябит, голова кругом пойдет.

Свекровь у маленькой невестки раньше держала кур, на десять связок она тогда цыплят и купила. Вышло в самый раз, ни больше ни меньше. За десять связок — дюжина цыплят, то что надо; взять побольше — как за ними уследишь? А поменьше — не стоит оно десяти связок.

Цыплята, которых она покупала, едва вылупились, но она отсматривала их одного за другим: этот не пойдет, тот не пойдет. Черные лапки — не годится, пестрые крылья — не годится, пятнышки на голове — тоже не годится. Вот матушка ее знала толк в цыплятах, всю жизнь их разводила! Годами разводила, но помногу цыплят тоже никогда не брала. И все равно недостатка ни в чем не знала: ни в иголках, ни в нитках, за год могла ни монеты не потратить — все за яйца обменивала. Глаз у нее на цыплят был наметан: сразу видела, какой пропадет, какой жить будет. И от какой курицы яйца будут большие, от какой маленькие — с ходу понимала.

Свекровь, когда покупала цыплят, корила себя: эх, надо было учиться у матери! Да только в молодые-то годы кто о будущем думает. Так она сокрушалась да вздыхала, выбирая цыплят. Голову ломала долго, но каких взять — не знала. Цыплят у торговца было две сотни с лишним, свекровь отсмотрела их всех до последнего, но все равно не могла поручиться, что выбрала самых хороших.

Растила она цыплят со всем усердием и вниманием: то боялась, что кошка сожрет, то — что крысы загрызут. Если видела, что какой цыпленок задремал посреди бела дня, бежала мух от него отгонять, чтобы не разбудили, лишь бы поспал вдоволь, а то ведь цыплята недосыпают; а если замечала на лапке комариный укус, тут же заваривала полынь намазать ранку. Говорила, если вовремя не намазать, петушок вырастет хилым, а курочка яйца будет нести мелкие. Мелкое яйцо можно обменять на два куска доуфу, а большое — на три.

Это если курочка. Петух-то, он на мясо пойдет, а кому не хочется забить петуха пожирнее? Мелкие петухи и продаются хуже.

Когда цыплята чуть подросли и начали сами искать себе корм во дворе, она их пометила: шесть птиц красной краской, шесть — зеленой. Поставила точки на головках.

Чтоб пометить цыплят, перво-наперво надо глянуть, как соседи своих пометили, и только потом браться за дело. У соседских цыплят метки были на крылышках, потому она покрасила головки. Если бы соседи покрасили головки, она бы покрасила грудки. Нельзя метить цыплят на манер соседских, иначе как потом разберешь, где твой цыпленок, а где чужой? Ваши забегут к нам, наши — к вам, всех цыплят перепутаем.

Помеченные цыплята были просто загляденье: у одних головка красная, у других — зеленая, будто шапочки яркие надели. Будто они и не цыплята вовсе, а детишки.

Свекровь маленькой невестки в те времена говаривала:

— Цыплята — это вам не дети, им забота нужна. Дети-то что, растут себе рядышком и растут, как-нибудь да вырастут, ну комар куснет, клоп куснет, делов-то. А рубцы да чирьи — ни одно дите без них не обходится, разве что заморыш какой, так он все равно долго не протянет.

Как говорила свекровь, детей она вырастила немного, только одного сына, но баловать его никогда не баловала. У него-то рубцов на теле побольше двадцати будет.

— Ежели не верите, я ему сейчас же раздеться велю, сами поглядите… Да у этого мальца каких только отметин на теле нет, одна вон и вовсе с добрую плошку величиной, — рассказывала она. — Что ни говорите, а я с дитем никогда не цацкалась. Молчу уж, сколько он сам себе рубцов нажил, а сколько я оставила, когда его дрыном-то охаживала! Нет, птица — это вам не дите. За птицей не походишь — она тебе яиц не снесет. А одно яйцо, если большое, — за него три куска доуфу дадут, за маленькое — два, разве это шутки? С такими вещами не шутят.

Было дело, сын ненароком раздавил цыпленка, так она его за это едва не прибила.

— А как тут не бить? — объясняла она после. — Одно яйцо — это три куска доуфу, и цыплята не откуда-нибудь, а из яиц берутся! Хочешь цыпленка — наперед запасись яйцом. Целым яйцом, не половинкой! И чтоб было оно не порченым, не треснутым, не залежалым. А раз на одного цыпленка нужно одно яйцо, стало быть, цыпленок — все равно что три куска доуфу! Глазом не моргнул, растоптал три куска доуфу — если уж за такое не бить, то за что бить? Уж я до того разозлилась! Никак отойти не могла — три дня подряд его лупила. Он тогда даже занемог: спит себе ночью — и вдруг как заплачет. Но я и тут с ним не нянчилась, постучала ложкой о косяк, душу его покликала. И ничего ему не сделалось.

Вот уже несколько лет цыплят она не разводила: с тех пор как сосватала маленькую невестку, растратила подчистую все, что было, даже на нитки с иголками не хватало. Вдобавок приходилось отправлять невесткиной семье подарки: то ленты, то тесемки, и так каждый год, тут разве что скопишь, концы с концами бы свести. Взяла бы цыплят — да не на что.

И вот сидит перед ней Совершенный странник со своими жребиями по десять связок за штуку. Если бы дали сначала жребий тянуть, не заговорили сразу о деньгах — было бы не так обидно. Но нет, руку протянуть не успела — а уже «десять связок».

Рот откроешь — плати, руку протянешь — плати, думала свекровь, деньги прямо на глазах улетают.

Скажете, не улетают? Исчезают без следа, только их и видели! Бросишь монетку в реку, она хоть круги по воде пустит, плеском отзовется. А тут были деньги — и нет их вовсе, равно что средь бела дня обокрали, или в голове помутилось, и сама сдуру выбросила.

От обиды у нее едва слезы из глаз не хлынули. Десять связок за гадание! Да это не гадание, а грабеж какой-то!

Свекровь отдернула протянутую руку и кинулась к тазику — дело-то нешуточное: целых десять связок за жребий, как можно грязными пальцами тянуть! Вымыв руки, опустилась на колени и помолилась богу очага. Лишь после этого решилась на гадание.

Тянет жребий — зеленый: а зеленый не к добру — зеленым духи покойников светятся. Тянет второй — и того хуже, выпал жребий с синим порошком, самый страшный — знак встречи с Янь-ваном: даже если и не умрешь, все одно повидаешься.

Свекрови бы от таких предсказаний слезами залиться, но нет. С тех пор, как маленькая невестка слегла, свекровь успела всякого наслушаться да насмотреться: одни пророчили скорое выздоровление и долгую жизнь, другие — скорый конец и смерть в муках. А уж сколько раз приходил рыжий владыка, сколько шаманка плясала, сколько разных духов к ним спускалось. Да, хороший жребий ее бы порадовал, но весть о встрече с Янь-ваном не слишком огорчила: когда она еще будет, эта встреча?

Свекровь спросила у гадателя, нет ли средства отвести беду, раз оба жребия дурные выпали. Совершенный странник ответил:

— Несите кисть и тушь.

Отродясь у них в доме такого не водилось, пришлось жене старшего внука бежать в рисовую лавку у ворот просить кисть с тушью.

Хозяйка лавки спросила на своем родном шаньдунском наречии:

— Чой-то у вас там творится?

— Да младшую нашу лечат.

— Ой, хворь-то какая страшная у вашей сестрицы, неужто до сих пор не полегчало?

Жена старшего внука схватила было тушечницу с кистью и хотела бежать домой, но раз хозяйка лавки проявила участие, невежливо было промолчать. И они заговорились, да так, что не заметили, как время пролетело — пока она бегала к воротам, трубку можно было несколько раз выкурить.

Когда она наконец вернулась, гадатель уже нарвал красную бумагу на полоски. Взяв кисть, на каждой полоске начертал по большому иероглифу — полоски у него получились узкие, полцуня на цунь ^{7Цунь — мера длины, равная 3,33 см.}. А иероглифы большие — того и гляди, сорвутся с бумаги и улетят.

В семье Ху грамотных не было, даже парные надписи для алтаря им всегда соседи писали. Иероглифы гадателя со стороны выглядели как близнецы — не отличишь, коли не знаешь. Жена старшего внука не смогла прочитать, бабушка Ху тоже не смогла. Пусть они не понимали, что там написано, иероглифы явно были хорошие, плохие-то разве уберегут от встречи с Янь-ваном? Все дружно закивали.

Дальше Совершенный странник велел принести мучного клею. В доме у Ху такого не держали: белая мука-то дорогая — больше десяти связок за цзинь. Если надо было подклеить туфли, брали пшенный пригар.

Жена старшего внука сковырнула из котла немного пригару и принесла. Гадатель взял пригар, намазал красные полоски. Затем сдернул драную стеганку, с головой укрывавшую маленькую невестку, велел ей вытянуть руки, и на каждую ладонь приклеил по иероглифу. После приказал снять носки и еще одну полоску наклеил на подошву.

Смотрит, а на второй подошве белый рубец. Смекнул он, что это от тавра, о котором свекровь говорила. Но притворился, будто не понял:

— А это что у нее за хвороба?

— Так говорила же, — зачастила свекровь, — я ей пятку прижгла. Видано ли, носится как угорелая, бьешь ее, а ей все нипочем, вот я и прижгла. Кожа молодая — мигом зажила, полежала девка недельку-другую да оклемалась.

Совершенный странник призадумался, что б им такое для острастки сказать, и говорит:

— Оберег на шрам может и не пристать, Янь-ван все видит — шрам-то вроде метки, по нему вашу невестку мигом отыщут.

Договорив, глянул на бабушку Ху, свекровь и жену старшего внука, да только не больно они испугались. Решил гадатель еще пуще их припугнуть:

— Пока шрам на месте, Янь-ван мигом ее отыщет, и трех дней не пройдет — живьем утащит девчонку. Жребий никогда не ошибается, тут и обереги бессильны.

Но как он их ни пугал, все без толку. Под конец Совершенный странник даже растерялся и выпалил:

— А ведь Янь-ван не только маленькую невестку утащит, он и свекровь ее прихватит. Будет вам воздаяние — говорите, не обижали, а сами ноги ей жгли, помыкали да мучили! Ежели свекровь над невесткой издевается — вариться ей после смерти в масле кипящем, довели невестку…

Голос его крепчал, казалось, Совершенный странник того и гляди закричит, словно вовсе он никакой не даос, а удалец, что явился заступиться за обиженную.

Вся семья Ху от мала до велика перепугалась до смерти: это еще что за напасть? Но больше всех свекровь всполошилась, и такой страх ее обуял, аж затряслась: вот тебе на! Да разве бывает эдакое наказание за то, что невестку воспитываешь?

Рухнула свекровь на колени перед гадателем и зарыдала:

— Все я виновата. Не накопила за жизнь благодеяний, теперь дети расплачиваются. Смилуйся, Совершенный странник, избавь меня от напасти, яви свою чудесную силу, спаси невестушку мою от погибели!

Тут уж Совершенный странник перестал пугать свекровь встречей с Янь-ваном и заверил, что есть один простой и верный способ, который спасет маленькую невестку: нужно снова снять с нее носки, кистью нарисовать на рубце особый знак, и тогда Янь-ван его не увидит. Носки быстро сняли, и Совершенный странник принялся рисовать. Рисовал и бормотал под нос заклинание. Неизвестно, сколько сил на это ушло: со стороны казалось, что знаки рисовать проще простого, но сам гадатель весь обливался потом, скрипел зубами, морщился и пучил глаза. Дескать, ничего простого тут нет, проще босиком на гору из мечей взобраться!

Покончив с рисованием, Совершенный странник подсчитал плату: два жребия по десять связок каждый, четыре красных полоски — две на подошвы, две на ладони — за полцены, то есть по пять связок за штуку, итого двадцать связок. За особый знак он обычно брал десять связок, но в этот раз решил взять пять — знаков он нарисовал два, на обеих подошвах, значит, прибавим еще десять связок.

Двадцать да двадцать — сорок, да еще десять — итого пятьдесят связок.

Получив свои пятьдесят связок, довольный странник ушел восвояси.