Фрагмент из романа Сяо Хун «Сказания о Хулане»
 蕭紅《呼蘭河傳》
Часть I

От редактора

За последние годы почти у каждого российского издательства, которое работает с переводной литературой, в портфеле появилось несколько книг китайских авторов, причем книги выходят самые разные: и средневековые романы, и повести для детей, и детективы, и триллеры, и современная интеллектуальная проза. Можно было бы с осторожностью говорить, что у нас выстраивается достаточно подробная карта китайской литературы, если бы не ряд белых пятен, которые упрямо не хотят заполняться, и одно из них прочно обосновалось на месте классики XX века. Наверняка кто-то из подготовленных читателей знаком с творчеством Лу Синя или Лао Шэ, но произведения их современников если и публиковались на русском, то довольно давно и только в профильных издательствах.

Поэтому имя Сяо Хун (1911–1942), знаменитой китайской писательницы и поэтессы, в России известно разве что специалистам. За свой короткий век Сяо Хун успела не так много, ее литературное наследие умещается в три небольших тома, но в Китае ее знают как одну из «четырех талантливейших женщин Республики», а роман «Сказания о Хулане» давно вошел в канон XX века, и редко встретишь выпускника китайской средней школы, который бы его не читал.

Настоящее имя Сяо Хун — Чжан Найин. Она родилась в семье мелкого помещика в уездном городе Хулань (ныне — пригород Харбина). Хулань был одним из маньчжурских городов, расположенных «за Ивовой изгородью» ^{1Ивовая изгородь (или Ивовый палисад) была построена в начале правления маньчжурской династии Цин для предотвращения заселения маньчжурских территорий китайцами. Названа так, поскольку на отдельных ее участках для строительства применялся двойной палисад из длинных ивовых прутьев.}, этническим китайцам здесь разрешили селиться только в шестидесятые годы XIX века, и спустя пятьдесят лет, когда родилась Сяо Хун, Хулань представлял собой своеобразный сплав маньчжурских и китайских традиций: здесь верили и в даосскую магию, и в шаманские обряды, и в бога домашнего очага, и в кукол-подменышей.

Предки Сяо Хун когда-то пришли в Маньчжурию, спасаясь от голода, бушевавшего в провинции Шаньдун, здесь они обзавелись землей, разбогатели, открыли винокурню и стали одним из самых состоятельных семейств Хуланя. Дед Сяо Хун, Чжан Вэйчжэнь, о котором она писала с неизменной теплотой, был человек мягкий и образованный, но начисто лишенный деловой хватки, при нем семья Чжан постепенно приходит в упадок, восточный двор огромной усадьбы сдается внаем, дома становится «пусто и тоскливо».

Семью Сяо Хун по тем временам можно было назвать прогрессивной: ее отец Чжан Тинцзюй сочувствовал Движению 4 мая ^{2Массовое антиимпериалистическое и патриотическое движение в Китае, началось 4 мая 1919 года с демонстрации пекинских студентов, выступавших против Версальского договора, согласно которому бывшие германские концессии в провинции Шаньдун передавались Японии.}, служил начальником уездного отдела народного образования, а до этого — директором начальной школы, где с 1920 года открылись классы для девочек, и Сяо Хун была одной из первой учениц, которые туда поступили. При этом в воспоминаниях родных Чжан Тинцзюй предстает довольно жестким человеком, вдобавок не чуждым суеверий: Сяо Хун появилась на свет в несчастливый пятый день пятого лунного месяца, а в Китае считалось, что такие дети приносят родителям одни беды, в результате воспитанием ее занимался дед, с родителями отношения никогда не складывались.

Короткую жизнь Сяо Хун едва ли можно назвать счастливой: вскоре после смерти деда в 1929 году она порывает с семьей и бежит в Харбин, впереди ее ждет крайняя бедность, неудачное замужество, вынужденный отказ от одного ребенка, гибель другого и, наконец, одинокая смерть от туберкулеза в оккупированном Гонконге. Да, ее первую повесть заметил и высоко оценил Лу Синь, но роман «Сказания о Хулане», опубликованный в 1940 году, был принят прохладно: Сяо Хун ставили в вину недостаток патриотизма, оторванность от реальной жизни и эскапизм.

Действительно, «Сказания о Хулане» — очень созерцательная книга, где теплые воспоминания о детстве, старой усадьбе и дедушкиных грядках соседствуют с точными этнографическими наблюдениями, и в начале сороковых, когда Китай был охвачен войной и половина страны лежала в руинах, такое чтение казалось критикам неуместным. При этом даже по отрывку, подготовленному нами к публикации, видно, что роман Сяо Хун — совсем не медовая пастораль, идиллия вообще была не в ее характере. «Сказания о Хулане» правильнее будет сравнить со старинным свитком «По реке в день поминовения усопших»: это и панорама жизни в уездном городе, и портрет китайского характера, и прощание с Поднебесной, которой больше нет, причем нельзя сказать, чтобы автор горько оплакивала эту потерю.

Перевод отрывка выполнили участники мастерской CWS «Художественный перевод с китайского языка» под руководством Алины Перловой: Наталья Александрова, Алена Власова, Анна Демидова, Татьяна Инешина, Николай Караев, Ольга Козлова, Юлия Котельникова, Анна Маленьких, Юлия Назарова, Валерия Нацибулина, Николай Новичков, Надежда Позднякова, Анна Самарина и Виктория Халанская.

Глава IV

1

Когда наступало лето, бурьян вырастал взрослому по пояс, а мне по макушку, и наш желтый пес, если входил в него, мигом пропадал из вида.

Стоило ночью подуть ветру, и бурьян принимался шелестеть; травой зарос весь двор, так что выходило громко — будто толпа на площади расшумелась.

Во время дождя верхушки бурьяна курились дымкой, и даже обычный дождь, если смотреть на траву, казался настоящим ливнем.

Когда с неба моросило, бурьян окутывало пеленой, как будто спустился туман, или разыгралось ненастье, или наступило морозное утро — и все стало мутное, в белом мареве.

В дождь и ветер на дворе было пусто и тоскливо. Да и в ясную погоду, когда огромное солнце сияло на небе, двор все равно оставался пустым и тоскливым. Не было там ни каких-то заметных украшений, ни следов человеческих усилий, кругом все будто само устроилось: захотелось ему вот так — и вышло так, а захотелось эдак — и вышло эдак. Тогда, наверно, двор наш казался уголком нетронутой природы? Нет же, какое там! С восточной стороны громоздились гнилые бревна, с западной — гора хвороста. У одних дверей лежала груда старых кирпичей, а у других грелась на солнышке куча глины.

Глину принес повар, когда делали печку на кухне, печку сложили, а глина так и осталась у дверей. А спроси, для чего она там лежит, повар, поди, и не знает, забыл уже.

Зачем во дворе оказались кирпичи, и вовсе непонятно, но валялись они давно, их обдувал ветер, пекло солнце, поливал дождь. Кирпичам ведь дождь не страшен, если промокнут — невелика беда. Вот и лежали они себе под дождем, никому до них дела не было. Да и к чему их убирать: а ну как сломается печка или кан ^{3Кан — китайская отапливаемая лежанка.} подпортится — вот он кирпич, бери на здоровье. Удобно ведь, когда все под рукой? Но очаг на кухне ломался не так уж часто, да и кан вышел прочный. И где только отыскали таких славных работников: сложили кан в конце лета, и целый год он простоял без единой трещинки, а когда в конце следующего лета печники взялись подновить кладку, кирпичи пришлось ножиком отламывать. Вот и вышло, что груда перед дверью за год не больно-то пригодилась. Так и валялась — и через два года, и через три. Понемногу уменьшалась, конечно, — кто возьмет кирпичик под цветочный горшок подложить, кто еще для какой надобности. И хорошо: если бы кирпичей в груде не убывало, а только новых прибавлялось, они могли бы и дверь завалить.

Нет, груда убывала. И трудиться особо не пришлось, через пару-тройку лет сама исчезла без следа.

Но до той поры кирпичи были еще на месте. Грелись на солнышке вместе с глиняной кучей.

Еще у стены стоял разбитый чан, а рядом притулилась корчага с отбитым горлышком. В корчаге ничего не было, кроме дождевой воды, и если ухватить ее за бока руками и покачать, внутри принималась скакать вверх-вниз водяная живность — то ли рыбки, то ли червячки, не разобрать. А вот в разбитом чане, который стоял рядышком, изо всех сил стараясь не упасть, — у того чана внутри совсем ничего не было. Хотя не очень правильно говорить «внутри», пузо-то у него лопнуло. И не поймешь, где там нутрь, а где наружа. Лучше так: тулово у него было пустое. Пустое и гладкое, так что потрогать приятно, а если ударить, получался гулкий звук. Когда я была маленькая, очень любила сесть рядышком и пошевелить чан: под ним — вот ужас-то! — обнаруживалась целая уйма мокриц. От страха я пускалась наутек. Отбегала подальше и оглядывалась посмотреть: мокрицы сначала бросались врассыпную, а потом спешили назад под чан.

Почему никто не убрал чан? Может, для мокриц и оставили.

Напротив чана лежало кверху дном корыто для свиней, все уже сгнившее, — не знаю, сколько ему пришлось так проваляться. На дне корыта выросли грибы, черные и по виду несъедобные, так что непонятно было, зачем они там.

Рядом с корытом дремал ржавый лемех от плуга.

Странно, кстати, что все вещи у нас во дворе были по парам. Никаких одиночек.

Раз уж грелась на солнце груда кирпичей — тут же была глиняная куча. Если стоял разбитый чан — рядом была такая же разбитая корчага.

А возле свиного корыта — железный лемех. Все разбились на парочки, будто поженились. И от каждой пары пришла в мир какая-то новая жизнь. В корчаге завелись рыбки-нерыбки, под чаном поселились мокрицы, на корыте — грибы.

А вот лемех почему-то никакой новой жизни не произвел, истлел, и все. Ничего от него не народилось, ничего не выросло, только сам весь проржавел. Тронь, и посыпется труха — хоть вроде и железный, а стал словно глиняный, того и гляди развалится. Сравнить даже с его приятелем-корытом, зрелище выходило жалкое. Если бы лемех мог говорить, то заплакал бы: «Я ведь родился покрепче вас всех, отчего же теперь так ослаб?»

И мало того, что сам ослаб и пожелтел, — в дождь струи воды несли ржавчину от лемеха к остальным обитателям двора. Вот и половина корыта пожелтела.

Ржавые потоки растекались далеко по двору, и на земле, где они проходили, оставались длинные грязно-желтые отметины.

2

Дома у нас было пусто и тоскливо.

Во дворе, как заходишь, налево от ворот тянулся старый дом, и направо — такой же старый дом. Казалось, это одно большое длинное здание с воротами посередине, причем вида весьма солидного: высокие своды, каркас из толстых деревянных брусьев. Поперечные балки тоже толстые, ребенку руками не обхватить. Крыша черепичная, гребень выложен глиняными плиточками в виде цветов, через которые так красиво проглядывали солнечные лучи. На коньке по краям сидело по голубю — наверное, тоже глиняные. Круглый год они сидели на крыше, не шевелясь. Снаружи длинный дом выглядел как будто и неплохо.

Но я-то знала, что внутри все совсем не так.

В левой половине наша семья хранила зерно, его было не сказать, чтоб много, зато мышей развелось видимо-невидимо.

Они прогрызли в полу кладовой дыры, и зерном питалась вся мышиная семья. Мыши подъедали зерно снизу, а воробьи — сверху. Всюду пахло затхлостью. Рамы сгнили, окна заколотили досками, дверь была сломана и шаталась всякий раз, когда ее открывали.

Половину справа от ворот отдали внаем семье свиноводов. Куда ни глянь — самый настоящий свинарник, что внутри, что снаружи. Хряки и поросята, корыта и отруби. Да и захаживали туда одни торговцы свиньями, в общем, и сам дом, и его жители — пахло все прескверно.

Кстати сказать, свиней та семья держала совсем немного, голов восемь–десять. Что ни вечер, хозяин созывал стадо домой, и голос его разносился далеко по округе. В такт крикам он стучал по загону или по корыту. Позовет, постучит, помолчит. Зов его, то громкий, то едва слышный, в величавой тишине сумерек звучал точно жалоба на безрадостную жизнь.

Кроме длинного дома с воротами посередине, были у нас во дворе и другие дома, например крытая соломой хибара, а еще старая мукомольня.

Мукомольня была рядом со свинарником, вот ее и сдавали семье свинарей.

А хибара стояла в юго-западном углу двора, отдельно, будто взяла и сбежала: одинокая, взлохмаченная, кособокая.

Соломенная крыша вся поросла зеленым мхом, издалека посмотришь — так просто загляденье. После дождя во мху вырастали грибы, и обитатели хибары лезли на крышу их собирать, как другие ходят по грибы в горы, и каждый раз собирали ух как много. Такие грибные крыши — большая редкость, десяток домов обосновалось в нашем дворе, но на остальных грибы не росли, поэтому, когда грибник с корзинкой забирался на свою крышу, весь двор не без зависти приговаривал:

— Свежие грибы — это вам не сушеные, коли забить цыпленка, да зажарить, вот вкусно-то будет!

— С доуфу надо пожарить, вот это объедение!

— Цыпленок и то не такой нежный, как эти грибочки после дождя.

— Пожарить такие грибы с курятиной, грибы сметут, а мясо даже не тронут.

— А отварить с лапшой — только бульон выпьют, а про лапшу забудут.

— Что лапша, с такими грибками и как тебя звать позабудешь!

— А если на пару́ отварить, да с имбирной стружечкой — под такие грибы можно хоть восемь мисок чумизной каши умять.

— Вот те на, кто бы мог подумать, что какие-то грибы окажутся самым настоящим сокровищем!

Все соседи завидовали и досадовали, что не они живут в хибаре с соломенной крышей. Кабы сразу знать, что вместе с хибарой достанутся грибы, за ней бы мигом очередь выстроилась. Поди, нечасто выпадает такое счастье, чтоб в придачу к дому шли грибы. Вот и оставалось только вздыхать да головой качать.

Это было еще и очень почетное занятие: забравшись на крышу, собирать грибы при всем честном народе. Поэтому грибник не торопился и сидел на крыше столько времени, что другой бы пообедать успел, хотя там делов-то, трубку выкурить — и то дольше. А еще нарочно выбирал парочку грибов покрупнее, с гордым видом бросал их публике и говорил:

— Видали, какие грибы-то чистенькие? Только на нашей крыше могли такие вымахать!

А снизу-то крышу было не разглядеть, вот люди и думали, что там все грибы крупные как на подбор, и оттого еще больше удивлялись. Торопливо хватали грибы, несли домой, а как наступало время ужина и приходил торговец доуфу, раскошеливались и на двести медных монет покупали пару-тройку кусочков — зажарить вместе с грибами.

Только вот обитатели той хибарки, гордые своей крышей, забывали, какая она ветхая и в скольких местах прохудилась: однажды у неосторожного грибника нога провалилась в дыру, ногу-то он выдернул, а башмака не видать!

Башмак сквозь крышу угодил прямиком в котел, а в котле кипела вода — так он в кипятке и сварился. Лапшевары, что сидели внизу и давили крахмальную лапшу через сито ^{4Крахмальную, или «стеклянную», лапшу («фэньсы») изготавливают из рисового, бобового, картофельного или горохового крахмала. Особенность ее приготовления в том, что тесто продавливают через специальное сито с крупными отверстиями, чтобы получилась длинная тонкая, похожая на нити лапша. После варки такая лапша становится прозрачной.}, глядели-глядели и чем дальше, тем больше веселились: башмак кружился, вертелся в кипящей воде, а глина с подошвы отвалилась и покрасила всю лапшу в мутный желтый цвет. Но вытаскивать башмак из котла никто не стал, дескать, лапша все равно на продажу, не самим же есть.

Эта крыша, хоть и давала урожай грибов, совсем не защищала от дождя: каждый раз, как шел дождь, весь дом превращался в жбан с водой. Тут тронешь — мокро, там заденешь — тоже мокро.

Хорошо, что люди в том доме жили простые, грубые.

Был там мальчишка, нос набок, глаза навыкате, которого все звали Лопатой. Он целыми днями не выпускал из рук железную лопату и рубил ею что-то в длинном корыте — а что рубил? Сразу и не разглядишь, такой во всем доме клубился пар, и непонятно было, кто чем занят. А как присмотришься, понимаешь: рубит-то он картошку. Корыто его доверху набито картошкой.

Хибару с соломенной крышей сдавали семье, которая готовила лапшу на продажу. Люди грубые, они носили стоптанные башмаки с дырявыми носками, все у них в доме было порвано да сломано, жили почти как свиньи, и хибарка была им в самый раз: поселись они в хорошем доме, того и гляди, все там испортили бы. А так каждый раз после дождя им доставались грибы.

Лапшевары ели их всегда вместе с лапшой: жарили, тушили, варили суп. Когда готовили без бульона, называли блюдо «жарево», с бульоном — «варево», а если на варево бульона не хватало — «тушево».

Приготовив грибы с лапшой, несли большую миску с угощением моему дедушке. Тот дожидался, когда мальчишка — нос набок, глаза навыкате — уйдет, и говорил:

— Эти грибы есть нельзя, ежели попадется ядовитый — сразу помрешь.

Но в лапшеварне все ели грибы, и никто не помирал, день-деньской они пели песни да варили лапшу.

У дверей соорудили раму высотой несколько чжанов ^{5Чжан — китайская мера длины, равная 3,33 метра.}, с нее свисала белая лапша, похожая на сверкающий водопад.

Развешивая лапшу, они тоже пели. И с пением снимали сухую лапшу с перекладин. Пели они не потому, что работа приносила радость, скорее их пение походило на улыбку сквозь слезы.

Да, судьба нас не балует — скажете, такая жизнь ничего не стоит? Ну и пусть. Скажете, и зачем так рисковать? А мы ответим, что всем довольны. А если и не довольны, то что с того? В жизни всегда больше горя, чем радости.

Пение в лапшеварне было как распустившийся на стене красный цветок. Чем он ярче, тем тоскливей кажется все остальное.

В первый месяц в пятнадцатый день
Загорается свет фонарей.
Все мужья возвращаются к женам домой,
Только муж Мэн Цзян-нюй лежит под Стеной ^{6Отсылка к китайскому преданию о девушке по имени Мэн Цзян-нюй и ее муже Циляне, погибшем на строительстве Великой Китайской стены. Узнав о его смерти, Мэн Цзян-нюй пришла оплакать мужа, и Стена рухнула от ее плача.}.

В погожий день лапшевары выходили развесить лапшу — развешивали и пели. Соломенная хибара стояла в юго-западном углу, так что песня звучала будто издали. А порой кто-то затягивал, подражая женщине: «В пятую стражу на гору Сишань…»

Хибара эта и правда никуда не годилась: всякий раз, когда шел дождь, к северной стене приходилось ставить новую подпорку, их и так было уже семь или восемь, но с каждым днем хибара упорно кренилась на север. Кренилась все больше, и я, глядя на нее, боялась: вдруг, когда я буду идти мимо, она упадет на меня и раздавит? Дом уже и на дом был не похож, квадратные окна покосились и превратились в ромбы. И дверь покосилась так, что не закрывалась. Поперечные балки завалились в сторону и словно готовы были выскочить из-под крыши. Коньковый брус с каждым днем смещался к северу, он давно повыдергивал все шипы из пазов, и, освободившись, двигался сам по себе. Те стропила, что могли следовать за ним, дружно ползли на север; те, что не могли, выбили шипы из пазов и одним концом свешивались прямо над головами обитателей дома, другим — упирались в карниз и только поэтому не падали, а бессильно болтались.

Однажды я зашла в лапшеварню — давно хотела посмотреть, как лапшу пропускают через сито. Но толком так и не посмотрела — испугалась, что стропило свалится и меня зашибет.

Когда дул ветер, хибара оглушительно трещала: трещали балки, стропила, дверные косяки и оконные рамы.

И когда шел дождь, она трещала тоже.

По ночам хибара издавала звуки даже без дождя и ветра, потому что в ночной тиши издает звуки все живое, и как же было промолчать этому трескучему дому?

Причем он звучал отчетливее всех. Звуки других вещей можно было различить, только если как следует прислушаться, но и тогда они оставались едва уловимыми, будто ненастоящими. Может, это вообще был обман слуха из-за шума в ушах, ведь голоса кошек, собак и насекомых мы слышим, потому что они живые.

Но доводилось ли кому-нибудь слышать, как по ночам подает голос дом? Умеет ли еще чей-нибудь дом стонать и скрежетать, будто живой, под своим беспредельным весом? А вот обитатели хибары частенько просыпались от подобных звуков.

Проснувшись, переворачивались на другой бок и говорили:

— Опять дом куда-то понесло.

Сказано это было очень точно — так и виделось, будто дом взаправду затеял переезд.

Но почему тогда, проснувшись, никто из лапшеваров не спрыгивал поскорее с кана, почему они переворачивались на другой бок и снова засыпали?

Обитателей дома ничуть не беспокоило, что он вот-вот рухнет, словно они с ним уже породнились и доверяли ему без оглядки.

Будто если дом однажды рухнет, то их не задавит, а если и задавит, то не насмерть, так что вообще никакой опасности для жизни нет. Непонятно, откуда у них взялась такая уверенность; из железа они, что ли, а не из плоти? А если все-таки из плоти, то не иначе как все на подбор герои, которым жизнь не дорога.

Иначе откуда такая храбрость? Совсем ничего не боятся.

Но сказать, что они вовсе не знали страха, тоже нельзя, взять хоть дядьку, который сушил лапшу на раме: как-то раз, когда он снимал ее, опорный столб рухнул и напугал его до дрожи. Лапша раскрошилась, а его даже не задело. Дядька собрал лапшу, поглядел на столб и задумчиво сказал:

— Ах ты ж…

Чем больше он размышлял, тем сильней удивлялся: лапша вся в крошку, а он цел и невредим. Поставил столб стоймя, отошел подальше, чтоб как следует разглядеть. И чем дольше разглядывал, тем страшнее ему делалось.

— Ай-яй! А если б мне на голову!

Даже и думать о таком не хотелось. Так что он ощупал макушку и решил, что ему свезло так свезло, а в другой раз надо быть осторожнее.

Столб был даже тоньше стропил, но дядька потом долго шарахался от этого столба и старался близко к нему не подходить. Все время на него посматривал и только через много дней забыл о том случае.

Когда шел ливень и гремел гром, свет в хибаре гасили: лапшевары считали, мол, гроза метит в огонь, и боялись, что в них ударит молния.

Переправляясь через реку, они бросали в воду пару медяков: верили, что река прожорливая и часто топит людей, а если бросишь монетку, дух реки обрадуется и никого топить не станет.

Вот и выходит, что жили в той скрипучей хибаре тоже не великой храбрости люди, и, как и все в этом мире, они чего-то боялись.

Но тогда почему не боялись, что хибара вот-вот рухнет?

Старик Чжао, торговец пампушками, говорил:

— Так ведь им того и надо!

Мальчик из лапшеварни — нос набок, глаза навыкате — говорил:

— Это ж хибара, не жена, не страшно, если скособочится!

Двое молодых шэньши ^{7В императорском Китае — одно из четырех официальных сословий, куда входили лица, выдержавшие экзамен на ученую степень и получившие таким образом право занимать государственные и общинные должности.} из семьи Чжоу, что тоже жила в нашем дворе, говорили:

— Для такой голытьбы дом в самый раз.

Наш дядюшка Ю говорил:

— Все из-за экономии, годных домов в Хулане много, чего они тогда не переедут? Хороший дом хороших денег стоит, не то, что этот: отдавай десять-двадцать цзиней ^{8Цзинь — мера веса, равная 0,5 кг.} лапши в год и живи — все равно что даром. У меня вот нет семьи, а была бы — я б тоже такой дом сыскал.

Он, пожалуй, был недалек от истины.

Дедушка давно подумывал снести эту хибару, но лапшевары всякий раз его отговаривали, только поэтому она пока и стояла.

А рухнет она или не рухнет, случится с ней что или не случится — все считали, что до этого еще дожить надо и думать о таком рановато.

3

Пусто и тоскливо было у нас во дворе.

В одном его конце жили лапшевары, в другом — свиноводы. А во флигеле свиноводов бобылем ютился мукомол.

Ночами напролет он стучал своей колотушкой ^{9Речь идет о традиционном китайском ударном музыкальном инструменте банцзы, широко распространенном в северных и центральных регионах Китая. Представляет собой полый деревянный брусок, по которому бьют деревянной палочкой для отбивания ритма.}.

Бездельники из семейства свиноводов нередко усаживались во дворе и затягивали циньские напевы, подыгрывая себе на хуцине ^{10Циньские напевы — один из старейших видов китайской традиционной оперы, зародившийся в провинции Шэньси на северо-западе Китая. Хуцинь — китайский смычковый музыкальный инструмент. Имеет небольшой круглый, шести- или восьмигранный корпус и длинный гриф. Его звучание часто сопровождает народные песни и оперные представления, в том числе и циньские напевы.}.

А лапшевары из своего угла в ясные дни заводили песню про Мэн Цзян-нюй.

Но не от хорошей жизни играли они на хуцине, не от погони за ней отбивали колотушкой ритм и не оттого тянули свою песню, что видели свет впереди, — ничего подобного.

Света они не видели вовсе и даже не представляли, что это такое, как слепцы не видят солнца у себя над головой, — но те хотя бы чувствуют тепло солнечных лучей.

А эти — не знали, в какой стороне свет, а знали только сковавший тело холод и жили в горестных попытках его отогнать.

С самого рождения они ничего не ждали от жизни — разве что есть досыта да не мерзнуть. Но и того не выходило: и недоедали, и мерзли.

Все удары судьбы они сносили без ропота.

А милостей от нее и не видели никогда.

Под утро стук колотушки становился все отчетливее, и чем яростнее мукомол отбивал ритм, тем больше тоски слышалось людям в этот звуке. Потому что был он одинок, и никто ему не вторил.

4

Пусто и тоскливо было у нас во дворе.

В каморке у хибары лапшеваров жила семья извозчиков, которые часто звали к себе шаманку, и тогда из каморки доносился бой бубна вперемежку с ее выкриками. Бубен стихал лишь к полуночи, и все это время шел разговор с духами — второй шаман задавал вопросы, духи через шаманку давали ответы. И так заунывно, так неотмирно это было, что терялось всякое ощущение времени.

В том доме круглый год болела старая хозяйка, и шаманку звали для нее.

Многие во дворе завидовали их семейству: как-никак три поколения собрались под одной крышей. Жили извозчики чисто и опрятно, с людьми держались осмотрительно, братья были дружны, родители любили детей, а дети отвечали родителям послушанием. Никаких бездельников у них в семье не водилось. Сравнить хотя бы с мукомольней или лапшеварней: там вечно то поют, то плачут. А у извозчиков всегда царила тишина. Крики шаманки не в счет.

У бабушки семейства Ху, той самой, к которой приходила шаманка, было двое сыновей: старший промышлял извозом, тем же занимался и младший. У каждого сына имелось по жене. Старшая невестка — женщина пышная, лет за пятьдесят. Младшая — тощая, за сорок.

Еще у бабушки Ху было два внука: старший — от младшего сына, младший — от старшего.

Оттого в их семье и наметился разлад: между невестками будто тень пролегла, хоть до открытой ссоры и не доходило. Но каждая затаила в душе обиду. Старшая невестка считала, что младшая относится к ней без должной почтительности, наверно, потому что сына родила первой? Младшей же казалось, что старшая норовит ею помыкать, — и с какой, спрашивается, стати? У самой сын еще мал. Нет своей невестки в подчинении, вот и завидует.

Два сына, два внука — чего еще было желать бабушке Ху? Да когда столько рабочих рук, хозяйство само в рост пойдет! На извоз сил хватало с избытком, а уж для прочих дел и подавно. Сыщи-ка другую такую повозку, чтоб с ней управлялись сразу четверо мужчин из одной семьи: и те, что на облучке с вожжами, и те, что на задках, — все из рода Ху, никого со стороны. Дома они дружная семья, за порогом — сплоченное войско.

Потому-то бабушка Ху, пусть и хворала круглый год, духом не падала, а загрустит — так придет шаманка, постучит в бубен и уймет ее тревогу. Бабушка знала, что помирать будет со спокойным сердцем, а до той поры можно жить и радоваться, что сыновья при деле.

И невестки у нее были заботливые: как подсоберут деньжат, сразу зовут ей шаманку.

Бабушка Ху с кана уже не вставала, во время обряда она с трудом приподнималась, садилась, опершись на подушки, и говорила собравшимся соседкам:

— Это моя старшая все устроила.

Или:

— Это младшенькая моя постаралась.

Говоря так, бабушка Ху лучилась самодовольством, но постепенно силы оставляли ее, и сидеть становилось невмоготу. Тогда она звала невесток, и те помогали свекрови, разбитой параличом, лечь. После она еще долго не могла отдышаться.

Собравшиеся в один голос твердили, как приветлива старая хозяйка и как почтительны ее невестки.

Поэтому всякий раз, когда семья Ху приглашала шаманку, отовсюду стекались зрители: издалека и изблизи, с восточного и западного двора, с северной и южной улицы.

Место заранее выбрать было нельзя: кто приходил вперед, садился на лавку или край кана; опоздавшие стояли.

Почтительность невесток прославила семью Ху, на них равнялись все женщины округи.

Женщинам вторили мужчины:

— Семья Ху богата на людей — значит, скоро и на золото будет богата.

— Благоволение неба и милость земли уступают согласию меж людьми ^{11Цитата из классического конфуцианского трактата «Мэн-цзы»; в процитированном отрывке перечисляются три условия, необходимые для благоприятного исхода битвы.}.

— Вот увидите, нынче они извозом промышляют, а через пять лет разбогатеют — их запишут не во вторую, так в третью категорию ^{12Система, при которой в старом Китае государство делило домохозяйства по величине имущества на категории для взимания податей. Третья категория считалась средне-зажиточным двором.}.

Наш дядюшка Ю добавлял:

— Да, не пройдет и пары годков, как у этой семьи табуны мулов да лошадей появятся. Не смотрите, что сейчас у них всего одна повозка.

Раздор между невестками бабушки Ху не усиливался, но и не затихал.

Старшему внуку в жены нашли румяную, кроткую, работящую девушку. Собой она была не толстая и не худая, и голос под стать — не громкий и не тихий. Самое то для их семьи.

Когда братья возвращались с извоза, она вела коня на водопой. А стоило телеге выехать со двора, насыпала сено в ясли. Хоть с виду нельзя было сказать, что этой девушке под силу тяжелая работа, но она не уступала другим и от мужчин почти не отставала.

Не только во дворе, но и в доме у нее все спорилось: и кройка, и шитье, и штопка; пускай в хозяйстве было не найти ни шелков, ни парчи, даже из холстины у нее получалось шить аккуратно, шовчик к шовчику, и среди хлопот перед Праздником весны она все равно находила время смастерить по паре вышитых туфель в подарок бабушке Ху, матушке и тетушке. Хорошего материала для верха не было, но ее работа и на простой темно-синей ткани смотрелась красиво. Вместо шелковых ниток приходилось брать хлопковые, но она так удачно подбирала цвета, что получалось ярко и нарядно.

Туфли для мужниной бабушки были украшены крупными розовыми лотосами. Подарок тетушке — пионами. А свекрови предназначалась пара, расшитая скромными, но изящными орхидеями с зелеными листьями.

Когда жена внука гостила у родителей, те спрашивали, как ей живется в мужнином доме, и она отвечала, что все у них лад да склад, и их семья, верно, вскорости разбогатеет. Уж какой дядюшка работящий, а батюшка и подавно — трудится в поте лица. И бабушка хорошая, и тетушка. Словом, все ей по душе, такую родню днем с огнем не сыщешь.

Хотя муж ее иногда поколачивал, она говорила: «Какой муж не бьет жену?» Всем была невестка довольна и на побои никогда не жаловалась.

Бабушка Ху, получив подарок, залюбовалась вышивкой и застыдилась: какова мастерица, а приходится свиней кормить да собак по двору гонять — нелегко ей у нас. Старуха осторожно взяла туфли и положила их на ладонь, не зная, что сказать, — лицо ее было совсем бледным — затем улыбнулась и кивнула.

Вот какая замечательная была жена старшего внука. Младшему тоже подыскали невесту, да только жених был еще мал — свадьбу пришлось отложить.

Из-за этой-то сосватанной девочки и началась размолвка между невестками: будущая свекровь хотела, чтобы невеста росла у них в доме, пока не придет время играть свадьбу, но жена младшего сына была против — мол, слишком маленькая, работать еще не может, кормить ее только, какой в этом прок.

Спорили долго, но так и не договорились. Решили в следующий раз, когда придет шаманка, спросить у духов, как поступить.

5

Дома у нас было пусто и тоскливо.

Еще затемно принимались кричать петухи; небо начинало светлеть, а мукомол все стучал своей колотушкой. Едва рассветало, прилетали вороны.

Я спала с дедушкой, и как только он просыпался, просила его прочитать стихотворение. Дедушка читал:

Весною сон лишь крепче поутру,.

«Шучу-шучу», — смеется сойка,.

Под шум дождя ночного сколько,

Скажи, цветов опало на ветру? ^{13Хрестоматийное стихотворение Мэн Хаожаня (689–740) «Весеннее утро».}

Весной спится так хорошо, что легко проспать рассвет, откроешь глаза — а уже утро, слышен птичий гам, ты вспоминаешь, как ночью шумел ливень, и думаешь, что, должно быть, всюду лежат опавшие цветы.

К каждой строчке дедушка давал пояснение — таков был наш уговор.

Пока дедушка рассказывал стихи, просыпался наш старый повар.

Сначала слышался кашель, потом, судя по грохоту ведер, повар шел к колодцу за водой.

Колодец стоял поодаль, поэтому, когда повар набирал воду днем, плеска было почти не слышно, однако ранним утром каждый звук доносился ясно и отчетливо.

Повар успевал натаскать воды, а в доме никто еще и не думал вставать.

Потом слышалось шорканье: повар принимался скрести котелок. Закончив, он нагревал нам воды для умывания, а в доме по-прежнему никто не думал вставать.

Мы с дедушкой все читали и читали стихи, покуда не поднималось солнце.

Тогда дедушка говорил:

— Пора вставать.

— Давай еще одно.

— Ладно, еще одно, и встаем.

И вот мы читали еще одно стихотворение, но я снова отказывалась вставать, мол, это не в счет, надо еще одно.

С таких споров начиналось каждое наше утро. Наконец открывались двери, и я выходила во двор. Он был залит золотистым светом, и солнечные лучи слегка припекали мне голову. К тому времени солнце успевало подняться уже на два чжана.

Дедушка шел выпускать кур — я за ним. Он шел выпускать уток — я опять за ним.

Я неотступно следовала за дедушкой, а большой желтый пес — за мной. Я вприпрыжку, а пес — виляя хвостом.

Морда у него походила на пузатый горшок — большая, круглая. Я все норовила усесться на пса верхом и проехаться, как на лошадке. Но дедушка не разрешал.

Пес любил меня, а я любила его.

Из одного птичника выходили куры, из другого — утки; едва очутившись на улице и расправив перья, они принимались суетиться и галдеть.

Дедушка бросал им горстями зерно: алый гаолян и золотистую кукурузу.

Слышалось щелканье, хруст, птичьи голоса сливались в гвалт.

Я смотрела наверх — солнце было уже на высоте трех чжанов.

Мы с дедушкой возвращались в дом и ставили на кан столик, дедушка съедал миску сладкой рисовой каши, я отказывалась — мне хотелось жареной кукурузы; дедушка вел меня в сад: собирая на себя всю росу, мы заходили в заросли кукурузы, и он срывал для меня початок.

Возвращались домой — а носки и туфли насквозь мокрые.

Дедушка просил старого повара обжарить для меня кукурузу, но пока тот готовил, я успевала слопать две миски рисовой каши, а то и больше. И когда мне давали кукурузу, я съедала всего пару зернышек и заявляла, что она невкусная. Неудивительно — ведь я была уже сытая.

Я брала кукурузу и уходила во двор кормить Желтка.

Желток — так звали нашего пса.

С улицы, из-за стены, то и дело доносились голоса: торговцы доуфу, пампушками и овощами расхваливали свой товар.

Зеленщик на ходу кричал: «Баклажаны, огурцы, бобы, лучок!»

Едва он уходил, его тут же сменял другой торговец: «Сельдерей, капуста, джусай!..»

На улице вовсю бурлила жизнь, а у нас было тихо.

Двор порос бурьяном, в траве стрекотали насекомые. Тут и там валялся старый хлам.

Кто-то сказал бы, что тихо у нас оттого, что еще слишком рано, но на самом деле нет, просто домов во дворе много, сам двор большой, а людей мало.

У нас и в полдень было тихо.

Осенью среди бурьяна частенько расцветал гречишник, и на него слетались целые стаи стрекоз и бабочек. Да только наш двор это никак не оживляло — наоборот, он казался еще более тоскливым и безмолвным.