Письма бывшего: гид по историческому роману

Прошлое как невысказанное, прошлое как ключ к настоящему, прошлое как идея и прошлое как прикольный фончик для рвущихся от страсти корсетов. Учитель истории и книжный журналист Владимир Максаков разбирается, из чего состоит зарубежный исторический роман и почему этот жанр сейчас снова стал популярным.

В поисках ответа на сложные вопросы люди все чаще обращаются к прошлому, понимая, что в нем лежит исток дня сегодняшнего, — пусть эти связи и сложнее, чем кажется, и я об этом еще скажу. Во многих странах открываются архивы и публикуются документы из недавнего прошлого, что подогревает интерес к истории. Наконец, благодаря самим способам письма меняется взгляд на прошлое. Впрочем, едва ли не самое важное объяснение — на поверхности. Согласно теории выдающегося американского критика Хейдена Уайта, мы имеем дело с близким нам «практическим прошлым». Оно, так сказать, еще не прошло, не стало прошедшим для нас. Оно не отпускает и продолжает оказывать свое влияние — причем далеко не всегда благотворное. И сейчас появились новые возможности исследовать его и писать о нем.

У исторического романа есть и достоинства чистого жанра. Начнем с того, что хорошо написанный исторический роман интересно читать. Неслучайно современные критики находят общее между историческим романом и детективом. История часто может рассказываться как детектив, а само исследование прошлого уподобляется расследованию. (Великий итальянский историк Карло Гинзбург вообще призывает собирать «улики» о прошлом.) Роман погружает в незнакомую эпоху, знакомит со множеством исторических деятелей и исторических деталей. И с этой точки зрения важность исторического романа для создания «духа эпохи» трудно переоценить. Но к этой — как и ко многим другим — теме я еще вернусь.

Еще в 1980 году Гарольд Блум, один из самых влиятельных американских критиков, писал в эссе «Недовольство историей»: «Мы недовольны историей. Один из продуктов истории как науки сегодня — она занимается самовоспроизводством знания. Удалившись в башню из слоновой кости, история перестала отвечать на те вопросы, которые волнуют нас сегодня — и которые мы ей задаем. Сейчас вместо исторической науки это делает исторический роман. Двери открыты, границы перейдены. Ура экспансии исторического романа ^{1Перевод Владимира Максакова}!»

Американский критик оказался прав. Роман в силу самого своего устройства предполагает полифонию, возможность сопряжения и столкновения разных точек зрения. И поэтому не случайно его можно сравнить даже не с научной монографией, представляющей взгляд автора, а с критическим обзором литературы, добросовестно излагающим существующие в академической дисциплине точки зрения.

По-прежнему трудно уйти от мысли, что писатель вкладывает в свое произведение какую-то идею. И это понятно: многие современные авторы хорошо знают не только философию, но и критическую теорию — и прямо пишут об этом. Исторический роман позволяет считать авторскую позицию — если не просто, то убедительно. Согласитесь, что в современном мире уже невозможно выпустить в свет роман, который был бы апологией нацизма или же сталинизма. По крайней мере, всерьез его не воспримут и будут относиться в лучшем случае как к интересному, хотя и странному литературному эксперименту.

Другое дело — роман как попытка понимания. В таком роде написаны «Благоволительницы» Джонатана Литтелла — возможно, самый амбициозный текст, пытающийся через историческую репрезентацию объяснить действия нацистов во время Холокоста. Правда, после того как улегся ажиотаж вокруг этой книги — и особенно ее перевода на русский, — в очередной раз стало понятно, что художественный текст все равно не может заслонить собой научные исследования (да и не рассчитывает на это). Однако как отправная точка для размышлений, диалога (или для пробуждения интереса к истории) такие тексты остаются почти незаменимыми.

Исторический роман и презентизм

Для современного исторического романа очень важен так называемый презентизм. Это означает, что автор словно опрокидывает в прошлое не только свои представления о нем, но и свои взгляды и политические позиции. Яркий тому пример — «Песнь льда и пламени». Критики уже давно заметили, что Джордж Мартин дает практически весь политический спектр в воззрениях своих героев — при этом опираясь на историю: железные люди списаны с викингов, обитатели Травяного моря — с тюрков и монголов. (При этом самое интересное, что современный классик фэнтези разделяет прототипы и роли: нечто от викингов есть и у железных людей, и у северян, Йорки (вернее, одна их ветвь) стали источником не только для Старков, но и для не столь знатной фамилии — Кастамере, уничтоженной Ланнистерами, о чем сложена самая узнаваемая песня «Игры престолов».) Жестокая «Красная свадьба» Эдмура Талли и Рослин Фрей также имеет прообраз — «Черный обед» в Эдинбурге в 1440 году, резню шотландского клана Дугласов. Конечно, никакого «политического спектра» в Вестеросе быть не могло — в конечном счете все герои стремятся к единовластию, — однако тем интереснее, что, продолжая логику его создателя, шоураннеры сериала сами пришли к выводу о необходимости учреждения чего-то вроде управляемой демократии. В уже многотомных романах о Войне Алой и Белой розы, к примеру, часто подчеркивается «грязное» Средневековье (кстати, весьма далекое от реальности). В этом случае автора волнует не столько историческая реконструкция, сколько следование определенному современному представлению об этой эпохе. Которое, в свою очередь, диктует характерные особенности жанра. И это работает, ведь условное Средневековье «Песни» Джорджа Мартина оказалось на редкость убедительным, причем не только для фанатов.

Классика: не только Вальтер Скотт

Границы современного исторического романа размыты. Если вы посмотрите на определение классического исторического романа, то вы увидите, что он должен быть посвящен сравнительно далекому прошлому. К примеру, Вальтер Скотт отказывался писать о времени после 1745 года, так как считал, что у этой эпохи могут быть живые свидетели — а они для него «правдивее» истории. Таким образом, с его точки зрения, исторический роман не должен быть связан с живыми современниками. Это как будто представляло невольную угрозу «правдивости», к которой стремился классический исторический роман — его с полным правом можно назвать «романом мертвых», как его назвал выдающийся французский критик Рене Жирар (это аллюзия на христианского «Бога не мертвых, но живых»). Как ни странно, схожую дистанцию, но совсем по другой причине соблюдал и наш Лев Толстой — если, разумеется, определять «Войну и мир» как исторический роман, с чем сам автор был не согласен.

Новый исторический роман

Разрушены и другие каноны классического исторического романа. Он уже далеко не всегда авантюрный, его герои не наделены демоническими чертами (ну или сверхспособностями), да и посвящен он не только великим историческим деятелям, вершащим судьбы народов и стран, — они могут мелькать как эпизодические персонажи. Не найти в современном романе и отвлеченных авторских размышлений об истории (как было в «историософском» романе эпохи модернизма — вспоминаются тексты Серебряного века в России: «Огненный ангел» Валерия Брюсова, трилогия «Христос и Антихрист» Дмитрия Мережковского и другие), разве что они вложены в уста героев, но это уже немного другой случай.

Поменялся и статус исторического события в историческом романе. На смену «монументальной» истории пришла совсем другая: «медленное» историческое время, где изменения почти незаметны — в духе знаменитой французской исторической школы «Анналов». Вот как размышляет об этом современный греческий писатель Христос Хоменидис: «Можно заметить, что современная греческая история переполнена войнами и революциями, заговорами и другими великими историческими потрясениями, но все это время настоящая жизнь продолжалась. Обычные люди далеко не всегда сталкиваются с такими волнениями в своей ежедневной жизни. История — лишь декорация для драмы ежедневности ^{2Перевод Анны Ковалевой}…»

Что же остается от исторического романа, раз в нем нет вальтер-скоттовского духа? Начну с того, что никуда не исчезла попытка исторической реконструкции. Наоборот, она набрала новые темпы в связи с множеством исторических открытий, что позволило уточнить многие образы, считавшиеся классическими, — примеров тому не счесть.

Но гораздо важнее другое измерение историчности. Сьюзен Зонтаг, одна из самых влиятельных интеллектуалов XX века, так говорила о современном историческом романе в лекции «О современной истории»: «Историческим становится любой текст о прошлом, которое кажется историей самому автору или его читателям. Уловить этот самый исторический дух, с одной стороны, весьма непросто, а с другой — можно даже в событии вчерашнего дня. И это кажется особенно важным. Перевод в регистр истории автоматически придает дополнительную ценность тому времени, которые мы привыкли воспринимать как не историческое, как простое прошедшее… Думается, главный критерий следующий: если мы чувствуем, что мыслями, словами и поступками героев (или даже нами самими) руководит что-то еще, помимо воли и бессознательного, оказавшего такую огромную услугу литературе XX века, — то за этим „чем-то“ стоит история. Она — настоящий двигатель конфликта ^{3Перевод Владимира Максакова}».

Исторический роман как роман идей

Никуда не уйти еще от одной проекции современного исторического романа. В уста (и головы) персонажей вкладываются самые разные политические — и не только — идеи. Это сближает исторический роман с так называемым «романом идей», где через артикуляцию и столкновение самых разных точек зрения ведется философский спор. Конечно, такая проекция далеко не всегда исторична, и авторы часто осовременивают своих героев, однако верно и обратное. К примеру, работая над образом Томаса Кромвеля, Хилари Мантел изучила огромное количество архивных документов и научной литературы. В итоге ее герой усложнился, так сказать, вдвойне: он осовременен и близок к нам — и поэтому предстает опередившим свое время.

История и постколониальная литература

Главное место современный исторический роман занимает в постколониальной литературе. Это единственный жанр, с помощью которого страна, испытавшая на себе колониальное влияние, может как-то говорить о своем историческом прошлом. Причем, как показывают тренды последних десятилетий, это движение только ускоряется. Другими словами, такой исторический роман будет в гораздо большей мере идейным и концептуальным — и, соответственно, отражать сколь угодно противоречивые взгляды на отношения бывших колонии и метрополии. Недавний и яркий пример из доступных русскому читателю — «Одинокая ласточка» современной китайской писательницы Чжан Лин, где история одной китаянки во время Второй мировой войны противопоставлена сразу нескольким (колониальным) дискурсам, в том числе японскому и американскому. Носителем американской культуры выступает архетипическая фигура миссионера-врача, который пытается лечить души и тела. Другой пример — кстати, очень популярный в России роман — «Смилла и ее чувство снега» Питера Хега. Главная героиня — наполовину датчанка, наполовину гренландка. Эта двойная идентификация сопровождает ее на протяжении всего повествования, создавая не только «тело боли» и бесконечных вопросов к самоопределению, но и давая возможность посмотреть на один предмет с разных точек зрения.

Но перейдем к самому интересному — примерам. В этом тексте я предлагаю поразмышлять о нескольких национальных литературах, где происходит самое настоящее возрождение исторического романа. Каждой из них есть что сказать о своем прошлом. Понятно, что мой выбор субъективен. Что читателю надо будет положиться на мой вкус. Что нельзя объять необъятное, но надо пытаться. Я постарался собрать в своем обзоре самые разные исторические романы из прочитанных за последний год. Они вызывают весь спектр эмоций, и не надо думать, что они все только об исторической травме и исторической памяти. В конце концов, это художественная литература и от нее надо получать удовольствие. Я же могу поручиться только за то, что все эти примеры — при всей их разности — проза высочайшей пробы.

Филиппа Грегори и Хилари Мантел

В истории каждой страны есть эпохи, которые легко поддаются романтизации. Которые, так сказать, равнодушны к содержанию, вкладываемому в них современным автором, — и, наоборот, очень чувствительны к форме. Один из самых ярких примеров — кстати, прекрасно знакомый русскому читателю — эпоха Войны Алой и Белой розы. Но еще в большей мере — тюдоровская Англия, особенно Генрих VIII и его шесть жен. В Англии до недавних лет шло даже своего рода соревнование между двумя писательницами — Филиппой Грегори и, к сожалению, покойной Хилари Мантел (книги обеих очень хорошо переведены на русский). Творчество каждой из дам прекрасно по-своему: по тиражам впереди Филиппа, по премиям (и еще каким!) — Хилари. Английские критики даже писали о своего рода реванше женщин-писательниц в этих текстах, так как исторический роман, увы, долгое время был вотчиной авторов-мужчин. При этом если Филиппа Грегори вела свое повествование от лица женщины-королевы, то проза Хилари Мантел подчеркнуто маскулинна (и да, здесь безусловно есть гендерная игра — женщина пишет в акцентированно «мужском» стиле).

К сожалению, ключевой роман о Войне Роз, кровавом прологе к эпохе Тюдоров, — «Солнце во славе» американки Шэрон Пенман — официально на русский не переведен. Между тем именно в нем впервые в художественной литературе был переосмыслен образ Ричарда III, ставший, с легкой руки Уильяма Шекспира, архетипическим «злым королем». Историки уже давно опровергли подобную трактовку, а вот до исторического романа очередь дошла только в конце XX века — надо сказать спасибо постмодернистской «пересборке» истории. Шэрон Пенман не просто создала из Ричарда III привлекательного героя — согласитесь, невозможно переиграть величайшего драматурга мира на его же поле, — но обратилась к документам и научной литературе, чтобы реконструировать ни много ни мало политическую программу короля. И это у нее получилось.

Хилари Мантел я вспомнил не случайно: ее монументальная трилогия о Томасе Кромвеле, настоящем основателе английской Реформации и канцлере казначейства Англии, — ярчайший образец современного исторического романа. Шутка ли: получить два «Букера» за две части трилогии — и на мой взгляд, можно было смело давать и третьего. У русского читателя, впервые открывшего эти книги, произошло что-то вроде когнитивного диссонанса. Дело в том, что ни в одном школьном учебнике по истории (да и в вузовских, кажется, тоже) в главах, посвященных Генриху и его бурной личной жизни, Томас Кромвель не упомянут вообще. Другими словами: если человек не интересовался историей специально, он просто не знал, кто на самом деле внес решающий вклад в английскую Реформацию. Хилари Мантел эту несправедливость исправила полностью. Не говоря уже о том, что ее романы могут читаться как история частной жизни и английского двора эпохи Тюдоров. Множество точнейших исторических деталей, на редкость достоверные портретные характеристики, интрига как двигатель истории — в общем все то, за что мы так любим исторический роман как реконструкцию.

Кормак Маккарти

Совсем другие задачи решал (к сожалению, тоже недавно умерший) американский классик первого ряда Кормак Маккарти. В классическом смысле слова «исторический» — то есть погруженный в относительно давнее прошлое — роман у него один: «Кровавый меридиан». Это эпическая и прекрасно рассказанная история (автор был одним из лучших стилистов в англоязычной литературе) об охотниках за головами на Диком Западе конца XIX века. Ключевая тема — деконструкция ложно понятого романтического мифа-вестерна. Но Кормак Маккарти не был бы самим собой, если бы не использовал этот страшный материал как отправную точку для исследования насилия. В том или ином виде это красная нить всего творчества крупнейшего современного американского писателя. Не обинуясь он почти открытым текстом говорит, что история полна жестокости, что не надо ее романтизировать, что она может служить полем для понимания самых страшных сторон человеческой природы. И пишет он об этом так отстраненно, словно выступает в роли свидетеля истории — исторического источника, — предлагая читателю самому делать выводы. Историческими, тесно связанные с фольклором и Библией, предстают у него и символы, несущие самостоятельные смыслы, так что некоторые персонажи кажутся почти аллегорией. История не оставляет и героев его блестящей — и гораздо менее жестокой — «Пограничной трилогии», начинающейся с того, что молодые люди на конях пересекают реальную границу между Техасом и Мексикой и воображаемую — между юностью и взрослением, реальностью и мистикой, серединой XX века и странным, но притягательным безвременьем. Отмечу, что «исторична» — на свой лад — и критика романов Кормака Маккарти, упрекающая его в реконструкции стереотипов американцев-гринго об их соседях-мексиканцах.

Маргит Сандему

Приведу еще один пример — на сей раз из Норвегии, где есть своя собственная богатейшая традиция исторического романа. Писательница Маргит Сандему создала в 1980-е годы монструозный исторический цикл «Сага о людях льда» из 47 книг. Это история одной проклятой семьи, на протяжении десятков поколений живущей где-то за лесами и горами в Норвегии. Пожалуй, главное достоинство этой почти бесконечной серии: она очень хорошо читается. Но вызванная ею полемика определенно достойна самого пристального внимания. Для начала контекст — многие искренне верующие христиане, коих в Норвегии немало, увидели в этих книгах вызов христианству и едва ли не прославление язычества (в духе фильма «Солнцестояние» Ари Астера). Скажу сразу, что под очень специфическим углом зрения некоторые тома из «Саги о людях льда» можно прочитать таким образом. Однако это, конечно, далеко не главное в тексте. Давайте помнить о том, что сага — это прежде всего хорошо рассказанная история и только потом все остальное.

А вот другой эффект книг Маргит Сандему гораздо интересней. Далеко не основная сюжетная линия (как нетрудно догадаться, в этих книгах их вообще-то сотни): уже не очень молодая и не очень красивая представительница очень знатного рода вынуждена оставить новорожденного ребенка, которого, понятное дело, подбирает главная героиня первых романов. Но удивительным образом в этой весьма отдаленно правдоподобной истории многие современные женщины увидели себя. Не в том смысле, конечно, что они оставляли своих детей на улице, — им вдруг оказалось важно найти подтверждения своим переживаниям в истории. И вроде бы очевидно, что перед нами пример как раз того самого презентизма — все-таки в XVI веке и сейчас люди чувствуют немного по-разному, — но само снятие этой дистанции оказывает огромный терапевтический эффект. Писательница была буквально завалена множеством писем с благодарностями. В них, кстати, подчеркивался и тот факт, что она уделяла главное внимание сильным и независимым (Википедия почему-то уточняет «немного неопрятным») женщинам и в этом смысле как будто предсказывала феминизм.

Опять же в строгом смысле это не соответствует той исторической действительности, о которой сейчас договорились ученые-историки, но гораздо важнее сама возможность понять текст таким образом. (Внимательный читатель сейчас может задать вопрос: «Разве это исторический роман?» Да, конечно, хотя бы потому, что жанр определяет сам автор. Хотя, конечно, историчность может быть разной и между фэнтези в историческом антураже Джорджа Мартина, околоисторической фантазии Маргит Сандему и детальной исторической реконструкции Хилари Мантел лежат по крайней мере две пропасти.)

При этом, по мнению многих критиков, Маргит Сандему смогла хорошо передать религиозную атмосферу Норвегии после прихода протестантизма в 1537 году. Язычество воспринимается как нечто гораздо более близкое, родное и, как ни странно, человечное: никаким моральным вопросам без ответа здесь нет места — как и поиску истины. В итоге выяснилось, что «Сага о людях льда» как нельзя лучше подсветила возникновение движения нью-эйдж, популярного в том числе и в Северной Европе.

Неоднозначно воспринимается и сам образ людей льда. При желании ему можно найти немало параллелей в Средневековье: прокаженные, язычники, разбойники — и даже евреи, которых в Норвегии никогда не было много. Однако современники Маргит Сандему увидели в этом намек на меньшинства. Понятно, что это открытие устроило только часть критиков — другие же вскипели праведным гневом. В обоих случаях мы имеем дело с тем, что я уже назвал «историческим воображаемым»: сложный комплекс наших проекций на историю, где совмещаются научные открытия, популярное изложение, представления, стереотипы и штампы, а главное — какие-то (чаще всего сильно завышенные) ожидания от прошлого собственной страны.

Ричард Руссо, Кент Харуф, Майкл Каннингем, Джессика Энтони

Практически во всех американских романах излагается такая же «маленькая» история маленьких городков. Не случайно великий Уильям Фолкнер назвал один из своих поздних романов просто «Город» — это во многом архетип американской истории и культуры, альтер эго мегаполиса. Классик «южной готики» считал именно городки хранителями исторической традиции. Удивительным образом эти тексты пришлись по вкусу и русскому читателю. Который, очевидно, скучает по добрососедским и — главное — доверительным отношениям. При этом сам исторический опыт маленьких городков не характерен для России, и, кажется, тем интересней посмотреть на него за океаном.

В отличие от многих других романов, в повествовании о маленьких городках, как правило, есть история в развитии. И почти всегда это ностальгия по ушедшим временам. Городки не просто перестраиваются, увеличиваются или, наоборот, уменьшаются. Люди не просто приезжают и уезжают. Для США все это части социального процесса, глубоко укорененного в историю. К примеру, почти по умолчанию проговаривается партийная принадлежность обитателей этих городков. Причем это тот редкий случай, когда автор выражает свои политические (и не только) симпатии и антипатии почти открыто. Здесь уникальна позиция рассказчика: чтобы держаться верной интонации, он должен быть «своим» для маленького городка — и почти всегда становится его хроникером и даже завсегдатаем баров. Основной конфликт между поколениями строится на том, что дети выбирают другую партию, чем отцы.

Исторический фон событий в этих городках как будто незаметен — чтобы его уточнить, надо основательно погуглить. Однако именно он даст представление о периодических спадах и взлетах цен на жилье, о периодах стабильности и кризиса. Самое же важное — о том, как на все это реагирует маленький городок, один из самых узнаваемых и любимых нами образов культуры США. Приведу только несколько ярких примеров. В романах о городке Норт-Бате современного американского классика Ричарда Руссо главный герой Дональд Салливан — ветеран Второй мировой войны и вообще-то герой в полном смысле слова. Но узнаем мы об этом далеко не сразу — его идентификация как участника и победителя самой страшной войны в истории человечества как будто не так важна, как другие проявления его весьма бурного характера. И следить за ними очень интересно. И он — как раз в отличие от многих других — гораздо больше зависит от колебания цен на недвижимость. И позволяет себе иронию в адрес президентов-республиканцев. Маленький городок остается не просто одним из символов США. Это своего рода проверка на прочность — удастся ли ему устоять под напором перемен. Уже в этом видна своеобразная историчность таких романов.

Другой пример из творчества еще одного знакового американского писателя, к сожалению, неизвестного в России до прошлого года Кента Харуфа. В центре его удивительного лирического эпоса «Хорал» и «Вечер» — беременная девушка-подросток, которую мать выгоняет из дома. Приют она находит у двух пожилых скотоводов. На протяжении обоих романов они волнуются за нее и опекают. И опять же сложно не увидеть в этом отсылку к утопии «нормального» консерватизма, которая чем дальше, тем больше становится невозможной в современных США. Двое пожилых братьев, годящиеся девушке в деды, становятся ей гораздо ближе, чем любые кровные родственники. История как будто не тронула их, сохранив для благого дела на склоне лет. Их — так и хочется сказать «патриархальный» — род занятий только подчеркивает это. При желании ниточку от братьев-скотоводов можно протянуть к ковбоям и к освоению Дикого Запада. Сложности в этот контекст добавляет французское происхождение девушки: США по-прежнему являются «плавильным котлом» для множества национальностей, и открытость и доброжелательность к мигрантам должна оставаться одной из главных опор этой замечательной культуры. В итоге в романе происходит этакий скачок во времени, означающий в том числе и светлую грусть по «старым добрым временам». В случае романов Кента Харуфа разницу делает интонация: повторюсь, это одна из вершин лирической прозы.

Нельзя не сказать о романе «День» еще одного современного американского классика — Майкла Каннингема. Историческое событие в этом романе одно. Это пандемия COVID, а события в романе происходят в течение одного дня на протяжении трех лет. Автор подобрал, кажется, один из самых верных ключей к описанию пандемии. В его тексте вирус почти незаметен, но тем опасней. И если одних людей он вынуждает закрываться у себя в домах, то других гонит в главное путешествие в жизни — в Исландию. Майкл Каннингем переосмысляет это страшное событие в категориях предшествующих эпидемий. Они бросают вызов прежде всего человеческому жилищу. Для героев вдруг обостряется квартирный вопрос. Который, конечно, их не испортил, но они все-таки хотят разъехаться. Пандемия только подталкивает их к этому. Однако, как, наверное, нетрудно догадаться, цена этого отъезда слишком высока. COVID, безусловно, историческое событие, но возникло оно не из самой истории — как творение рук человеческих, — а пришло как природное явление. Напоминающее в конечном счете о хрупкости человеческой жизни. Таким образом, Майкл Каннингем вновь описывает современность как историю, все еще бросающую вызов человеку.

Присоединяется к этой блестящей тройке современных американских классиков и еще одна писательница, Джессика Энтони. Роман с говорящим названием «Мост»: между прошлым и будущим, историей и настоящим. В этом романе есть одно центральное историческое событие — полет «Спутника-2», который настораживает и тревожит американцев из того же самого маленького городка. Американцы жалеют летящую в «Спутнике» собаку, но, главное, пытаются разобраться со своими семейными делами. При этом в романе есть скорее не подтекст, а подкладка: у героев так или иначе историческое прошлое. Жену учил играть в теннис бежавший от Холокоста в Европе еврей. Муж принял участие во Второй мировой войне — пусть и совсем не героическое. Но жена и муж предпочитают об этом не вспоминать. И даже не знают, как об этом говорить. И это едва ли не важнейшее наблюдение Джессики Энтони: пока нет дистанции между историей и современностью, не выработался язык для разговора для «исторического». Пока, наконец, мы ощущаем себя участниками исторических событий, сама история будет как бы подавлять нас. Эта тревога и выражена в образе советского «Спутника», в котором на поверку нет ничего опасного, но который представляется едва ли не началом инопланетного вторжения. И понятно, что такая нерассказанная история наносит удары и по семьям.

Эндрю Миллер

С похожей темой нерассказанной истории работает английский писатель Эндрю Миллер, получивший за свой роман «Земля под снегом» престижную премию Вальтера Скотта. Самая снежная и холодная зима в Англии изолирует людей друг от друга. И наоборот, сталкивает их в странных встречах, которые в других обстоятельствах могли бы и не произойти. И конечно, снег погребает под собой историю, в том числе и совсем недавнюю — Второй мировой войны. Казалось бы, оставшись наедине с собой, человек должен взглянуть в прошлое и предпринять какое-то осмысление. Но вместо этого — бегство и обреченная попытка установить какие-то новые связи. Не сложно, пожалуй, догадаться, что беда рядом с этими людьми. Они не говорят о том, что было совсем недавно, не артикулируют то, что спрятано слишком глубоко и чему страшно дать выход, — и только в их сознании то и дело вспыхивают образы разбомбленных городов, кинохроника освобождения концлагеря или глухие слухи о том, кто выжил, а кто нет. Это даже не отсутствие языка для разговора об истории, а как будто бегство от нее. И история вновь наказывает за нежелание думать о ней. Авторская идея считывается почти напрямую: Англия пережила события Второй мировой войны не с такими чудовищными потерями, как континентальная Европа, и вроде бы может сейчас начать строить welfare state и другое прекрасное будущее. Но история тянет назад, и нанесенная ей травма укоренилась слишком сильно в подсознании, чтобы люди могли жить свободно и радостно. Пока они не придумают, какими историями рассказывать ту самую, единственную историю.

Антонио Муньос Молина

Этот текст будет неполным, если не упомянуть хотя бы один роман о гражданской войне в Испании, началу которой в этом году исполняется 90 лет, — и мы, безусловно, увидим множество мероприятий, посвященных этой трагической годовщине. Испанский писатель Антонио Муньос Молина сравнительно неплохо известен в России — его переводят и делают это хорошо. Вот только самый главный его роман — «Ночь времен» — поначалу вызывает недоумение, наверное, прежде всего своим объемом: более тысячи страниц. А главное, поначалу (но только поначалу!) и обманутым читательским ожиданием: согласитесь, когда мы открываем роман о гражданской войне в Испании, наверное, мы ждем так называемых массовых сцен, батальных эпизодов и чего-то в этом роде. Но перед нами — история любви и иммиграции. Тоже, кстати, один из самых эффективных рецептов в литературе: любовь на фоне исторических потрясений. Автор пошел по пути писателей-реконструкторов, детализирующих прошлое. Испания 1930-х годов воссоздана не только с любовью, но и со множеством исторических подробностей. Главный герой — архитектор, так что внимание к деталям, конечно, один из приемов романа. Но самое главное — это попытка передать «дух эпохи», и вот здесь Антонио Муньос Молина идет на интересный и рискованный эксперимент. Дело в том, что историческую трагедию гражданской войны можно подчеркнуть двумя способами. Первый — рассказать о ее последствиях (испанский писатель сделает это еще в одном романе, «И смерти твоей не увижу», совсем другом по масштабу, замыслу и воплощению). Второй — показать, что именно гражданская война прервала. И автор выбирает этот второй путь, но при этом тонко играет с читателем. Дело в том, что роман вышел в свет в 2009 году, когда казалось, что стабильный мир (или, по крайней мере, его европейская часть) движется в верном направлении, и, конечно, Антонио Муньос Молина прекрасно знает это чувство, которое он акцентирует и в своем романе. Но где есть ощущение хорошего, явно будет присутствовать и тревога: ее в тексте хватает с лихвой, так что «Предчувствие гражданской войны» Сальвадора Дали оказывается здесь очень уместно. Впрочем, это не отменяет огромного разрыва в масштабе — казалось бы, больше тысячи страниц посвящены только одному человеку и истории его семьи. Но, во-первых, подобные эксперименты уже были — автор учитывает великую традицию европейского романа XX века об отдельно взятом (изолированном?) человеке. Во-вторых, главный герой — человек думающий, и это тоже уступка историческому роману. Ведь сквозь призму его мыслей и чувств проходит невероятная по своему объему рефлексия о главных событиях в истории Испании тридцатых годов. И, наконец, в-третьих, роман прекрасно написан и переведен, так что следить за историей души архитектора Игнасио Абеля оказывается самым лучшим побегом от окружающей действительности. Даже если авторская позиция и проясняется (но скажу сразу, что не до конца — между рассказчиком и его героем есть очень существенная дистанция), то готового ответа на вопрос об исторической травме, о том, как излечить ее, разумеется, нет. Гражданская война — трагедия. Как ее ни описывай, она ломает душу человека и наносит травму любому, кто оказывается в нее втянут. Хотя бы тем фактом, что именно гражданская война отрицает пространство и возможность мира как такового. И хотя уже давно приняты все и всяческие амнистии, установлены памятники и даже подписан закон об исторической памяти (один из первых и самых продуманных в Европе), гражданская война в Испании остается точкой невозврата. В том числе и потому, что — и это тоже серьезная игра с читателем — мы знаем, что за ней последовало. Что она была только первым столкновением с фашизмом. И может быть, не так уж плохо было бы не только прощение, но и забвение. В этом смысле огромный и важный роман посвящен в равной мере исторической памяти и ее границе.