Вирджиния Вулф в России: как мы перестали ее бояться

Как «буржуазная», «высоколобая» и «безумная» англичанка с цветами на обложке и волнами в прозе становилась сначала в СССР, а затем в России то феминисткой, то классиком, то жертвой стереотипов — и почему в этой почти детективной истории изданий и переводов наконец пришло время читать ее без оглядки на чужие интерпретации, рассказывает переводчица и исследовательница творчества Вирджинии Вулф Дина Батий.

Волны Вулф

Историю Вулф в России хочется описывать ее излюбленной метафорой — волнами. Ее тексты волнами окатывали наш берег, каждый раз охватывая все больше людей, затем отступая, оставляя на песке странные сокровища, те самые сглаженные куски стекла из рассказа «Реальные предметы». Эти волны вбирали общественные процессы, книгоиздательские тенденции, читательские вкусы, исторический опыт поколений. Попробуем всмотреться в них, чтобы понять, как в разные периоды изображали и воспринимали Вулф, почему закреплялись определенные интерпретации ее произведений (учитывая, что всегда существовали и исключительные читатели, которые относились к текстам по-своему, вне заданного временем шаблона). Это поможет увидеть, откуда проистекают стереотипы о творчестве Вулф — например, что оно заумное, скучное или идейно ангажированное, — и, возможно, наконец избавиться от них, чтобы подойти к ее текстам «без всякой задней мысли», на чем она настаивала в эссе «Как читать книги?» ^{1Перевод Н. Рейнгольд.}.

В эссе «Быть больным» Вирджиния Вулф пишет, что здорово было бы «жить вновь и вновь, то мужчиной, то женщиной, капитаном, придворной дамой, императором, женой фермера, в великолепных городах и в отдаленных топях, во времена Перикла, Артура, Карла Великого или Георга IV — жить и жить, покуда не проживем все те зачаточные жизни, которые возникают у нас в юности, пока их не подавит „Я” ^{2Перевод Д. Батий.}». Эту мысль она подробнее развила в „Орландо“ и отчасти воплотила своей судьбой, так как благодаря книгам продолжила жить и жить в разных обличьях: то модернистки, то автора дамской прозы, то безумного гения, то феминистки. В разные времена Вулф представала по-новому другой, но при этом всегда служила зеркалом эпохи, из которой на нее смотрят.

Фигура умолчания: ранний советский период

Вирджиния Вулф зачитывалась Толстым, Достоевским и Чеховым, написала почти два десятка эссе о русской культуре — «настоящем празднике ума и сердца» ^{3Эссе «Русская точка зрения», перевод Н. Рейнгольд.}, учила русскую грамматику и вместе с Самуилом Котелянским переводила главу из «Бесов» Достоевского.

Литературные симпатии Вулф остались без ответа — при жизни писательницы ни один ее текст в СССР так и не был опубликован. Более того, ее не переводили еще десятки лет после смерти, когда в других странах уже началась «вулфомания», а ее романы и эссе читали всюду — от Египта до Китая.

В раннем СССР на творчество Вулф словно было наложено заклятье забвения, чего, впрочем, нельзя сказать о ней самой. О Вирджинии Вулф писали в советских учебниках по английской литературе, энциклопедиях или статьях. Критики неизменно называли Вульф (именно так, с мягким знаком) крупным художником, но — и то, что следовало после этого «но», объясняет, почему о переводе ее текстов не могло быть и речи, — теоретиком эстетики декаданса и безысходности, высоколобой буржуазной дамой, зацикленной на внутренних переживаниях и оторванной от социальной действительности. Мир в ее произведениях распадается на части, время — на моменты, в итоге остается лишь внутренняя жизнь человека и его сиюминутные горести. Ее героям вменялась пассивность: они больше думают и чувствуют, чем действуют. А если уж и делают что-то, то сущие пустяки — выходят купить цветы или плывут к маяку. Критики сходились в том, что она пишет талантливо, но задавались вопросом: а зачем советским людям читать о «страданиях паразитической верхушки» ^{4«Интеллиджентсиа», Д. Святополк-Мирский.}, например о «страданиях стареющей женщины»? ^{5Там же.}

Эти формулировки использовал критик Дмитрий Святополк-Мирский, который с 1921 по 1932 год жил в Лондоне, вращался в литературных кругах, а затем, вернувшись в СССР, опубликовал книгу «Интеллиджентсиа», в которой беспощадно отозвался о модернистах в целом и Вулф в частности: 

«​​Ее баюкающие ритмы — яркий образец той наркотической функции, которую приобретает искусство в руках либеральных эстетов, превращающих его в новый и усовершенствованный вид опиума, хоть и не для народа». 

Как полагает исследовательница и переводчица Наталья Рейнгольд, эта оценка во многом задала тон высказываниям о писательнице. Вплоть до конца 1970-х советские критики вторили Святополк-Мирскому.

Возможно, судьба Вулф в России сложилась бы иначе, если бы литературная элита обратилась к другой публикации о писательнице — статье журнала «Интернациональная литература» 1937 года. Там она предстала как ярый критик буржуазного мира, который печатается в коммунистической газете «Дейли Уоркер» и выступает против «фашистского варварства». Такая Вулф вполне соответствовала духу времени и имела шансы оказаться в горьковской серии «Всемирная литература».

Однако на чаше книгоиздательских весов перевесила иная версия Вулф — одаренная писательница, но странная, далекая, в конечном счете чужая. И дело было не только в критике Святополк-Мирского, ведь он был репрессирован, и вряд ли на него могли открыто ссылаться. Сами ее тексты несли заряд чего-то «другого», неуловимого и сложного, совсем не вписывающегося в прямолинейную сетку канона соцреализма. Безусловно, после разгрома формалистов, начавшегося в 1936-м со статьи «Сумбур вместо музыки», проще всего было заклеймить ее творчество идеологически чуждым, эдаким сумбуром вместо литературы, и запрятать ее книги подальше (например, в спецхран Ленинки).

«Коричневый чулок»: первые страницы на русском в 1970-х

Первый отрывок из романа Вирджинии Вулф был опубликован в 1976 году в переводном сборнике статей филолога Эриха Ауэрбаха «Мимесис». Книга посвящена восприятию и изображению действительности в западноевропейской литературе, начиная со времен Гомера и заканчивая ХХ веком. Сборник завершается главой «Коричневый чулок», посвященной Вулф (и имя ее теперь пишется так — без мягкого знака).

Владимир Харитонов специально для этого издания перевел несколько страниц романа «На маяк», и у советских читателей наконец появилась возможность почитать саму Вулф, а не только чужие мнения о ней, погрузиться в водоворот ее потоковой прозы: 

«А если завтра будет неважная погода, — сказала миссис Рамзи, мельком взглянув на проходивших Уильяма Бэнкса и Лили Бриско, — то мы выберем какой-нибудь еще день».

Эрих Ауэрбах пренебрег формальностями: биографией писательницы или справкой о кружке Блумсбери ^{6Группа британских интеллектуалов 1910–1930-х, в которую входили писатели-модернисты, художники, историки искусств, философы, в том числе и Вирджиния Вулф.}. Ауэрбах сфокусировался на анализе текста. Начав с цитаты Вулф длиной в несколько страниц, он попытался разобраться: что все это значит? Выписал последовательность событий, мириад повествовательных точек зрения, перемещения в пространстве и во времени и тем самым косвенно вывел особенности поэтики Вулф.

Но самое важное — Ауэрбах сдвинул с мертвой точки тезис о творчестве Вулф, на котором критики остановились еще в 1930-х. Да, она пишет из мира хаоса, разобщенности и даже безысходности, но — и теперь это положительное «но» — «какую же глубину реальности приобретает вдруг отдельное событие — то же примеривание чулка! <…> и при этом наружу выходит нечто новое, стихийное — однако это и есть та реальная полнота и жизненная глубина момента, которому мы отдаем себя без остатка».

Можно лишь предположить, как заинтриговал текст Вирджинии Вулф искушенных книголюбов. И совсем скоро у них появилась возможность читать ее тексты целиком.

Игра в классика и реалиста: поздний социализм

В конце 1970-х Вирджинию Вулф начинают публиковать: в сборниках (эссе «Льюис Кэрролл» в «Приключении Алисы в Стране чудес» 1978 г., три других эссе о книгах и мировосприятии в «Писателях Англии о литературе XIX–XX вв.» 1981 г., еще одно о чтении — в антологии «Человек читающий» 1983 г. и т. д.), в журналах (роман «Миссис Дэллоуэй» впервые публикуется в «Иностранной литературе» в 1984 г., «На маяк» — в «Новом мире» в 1988 г.) и отдельными изданиями (повесть «Флаш» и рассказы в 1986 г., «Вирджиния Вулф. Избранное» в 1989 г.).

Эта волна публикаций вздымается неслучайно. Незаметно канон переводной литературы претерпевает изменения, так как читателей все больше интересуют разные символические изображения реальности. Издатели осторожно начинают публиковать научную фантастику, магический реализм, философско-религиозные тексты. Социально-политическая рамка цензуры остается, но словно только для вида. Алексей Юрчак в исследовании «Это было навсегда, пока не кончилось» показывает, как в позднесоветский период ограничения превращаются в простую формальность, агенты культуры усваивают правила игры и начинают продвигать произведения с совсем не соцреалистическим посылом, щедро сдабривая их правильным идеологическим соусом.

В случае с зарубежной литературой переводчику важно было убедить издательство, что автор «свой», прибегая к нехитрой манипуляции фактами и свойствами текста, чтобы создавалось впечатление, будто писатель идейно соответствует коммунистическим установкам. То же самое проделывали и с читателями, настраивая их восприятие на правильный лад в предисловиях, комментариях и других сопроводительных текстах. Трюк удавался не раз: формально придраться было не к чему, но вдумчивые читатели понимали истинный смысл книги.

Кодовым словом, позволившим русскому читателю найти Вирджинию Вулф, стал «реализм». Филолог Екатерина Гениева, во многом способствовавшая изданию Вулф в России, в послесловии к первому изданию «Миссис Дэллоуэй» уводит писательницу подальше от модернизма: «…для Вирджинии Вулф очень важна традиция реалистического письма в его лучших психологических образцах, роман не может (и не должен) быть зачислен по разряду модернистских». Только спустя десятилетия в одном интервью Гениева призналась, что осознанно избегала слова «модернизм», поскольку этот термин ставил крест на публикации. Действительно, Вулф стали издавать, как только причислили к психологическому реализму.

Вторым весомым доводом в пользу публикаций Вулф стало причисление ее к классикам.  

«Знакомство с творчеством Вирджинии Вулф (1882–1941) в нашей стране происходит с досадным опозданием, хотя литература ХХ века считает эту английскую писательницу своим классиком», — гнет свою линию Гениева в послесловии к первой публикации романа «На маяк».

В этом контексте слово «классика» подразумевает два важных подтекста. Во-первых, это обязательное чтение, стыдно не знать и не читать. Во-вторых, классика не опасна, она принадлежит прошлому, ведь эти тексты не про нас сейчас, а про них тогда. А раз уж Вулф классик, да еще и в реалистической традиции, чего ее бояться? Можно издавать.

Публикации романов и эссе Вулф мог способствовать и еще один фактор — возрастающее внимание к женскому опыту. В 1975 г. был опубликован сборник «Сто интервью с советскими женщинами», в котором представительницы разных профессий рассказывали, «как они участвуют в созидательном труде, в общественных и государственных делах, в борьбе за мир». А в 1979-м в самиздатовском альманахе «Женщина и Россия» вышли статьи о том, как современные женщины страдают от патриархата и государственной системы. Вместе с этим стали возникать особые формы женского активизма, в том числе и в книгоиздании. Начало публикаций Вулф в России можно рассматривать как пример женской солидарности. Ведь именно женщины настаивали на издании Вулф, переводили ее тексты, исследовали их и приближали к читателям — Нина Демурова, Екатерина Гениева, Елена Суриц, Ксения Атарова, Инна Бернштейн, Лариса Беспалова, Мария Лорие, Наталья Рейнгольд и другие. В последующие годы тексты Вирджинии Вулф станут все больше интересовать читателя именно как образец женской прозы. Однако интерпретация этого термина будет меняться.

Дамская проза: девяностые и нулевые

В лавине переводной литературы, которая обрушилась на читателей после перестройки, были и переиздания Вулф, и новые переводы, в числе которых «Комната Джейкоба», «Орландо», «Волны», «Годы», «По морю прочь», «Между актов», «День и ночь», а также многочисленные эссе. Теоретические вопросы о модернизме и реализме остались в прошлом, статус классика за Вулф сохранялся, но, кроме того, издательства стали усиленно подчеркивать и «женскость» ее текстов. «Страдания стареющей дамы», по выражению Святополк-Мирского, стали еще как востребованы.

Тексты Вулф оказались на пересечении женской литературы и классики, в результате чего все чаще попадали в категорию дамской прозы. В 1992 году вышла антология «Эти загадочные англичанки», где среди прочего было и эссе «Своя комната», тогда вызвавшее интерес лишь у узкого круга англофилов. В 1993 г. издательство «Северо-Запад» опубликовало «Миссис Дэллоуэй» в серии «Женская библиотека», состоящей преимущественно из любовных романов. Категорию дамской прозы подчеркивали обложки книг Вулф, на которых обычно изображались виньетки, цветы, бабочки, дамы в шляпах, импрессионистские пейзажи в нежных тонах, всякая сентиментальность, порой граничащая с приторностью. Такое позиционирование привело к тому, что, как писала Наталья Рейнгольд, читатели стали воспринимать писательницу с легкой зевотой: «„Вулф?“ — переспросят одни. „Скукотища, элитарная литература, женская болтовня!..“ Другие разведут руками: „Вулф?! Да что тут говорить — великий классик!”»  ^{7«Русское путешествие Вирджинии Вулф», Н. Рейнгольд.}

Все чаще на обложках стал мелькать портрет Вулф работы Бересфорда — печальная юная девушка с тонким профилем, отрешенным взглядом и узлом пышных волос на затылке (буквально та самая филологическая дева, ставшая мемом). Однако в 2002 году возникла и альтернативная версия писательницы, когда в прокат вышел фильм «Часы». В нем показан один день жизни трех женщин, одна из которых — Вирджиния Вулф. Она предстала зрителям совсем не ангелом, а настоящей «безумицей на чердаке» ^{8Этот термин ввели филологи Сандра Гилберт и Сьюзен Губар, он отсылает к жене мистера Рочестера из романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр». Исследовательницы в своей книге The Madwoman in the Attic показали, что в викторианской литературе существовало два способа изображать женщин — либо как «ангела домашнего очага», либо как «безумицу на чердаке».}, гениальной писательницей, которая слышит голоса и изводит домашних своей непредсказуемостью. Эта версия транслирует неприглядную сторону женской жизни: одиночество, пусть даже и в браке, ощущение, что жизнь тебе не принадлежит, контраст между видимостью и чувствами, внутренняя необузданность, стихийность, смелость не обманывать себя. Но эти нюансы остались в тени, все перекрыл шок-контент биографии Вулф: психическое расстройство, пикантные подробности личной жизни, самоубийство. Из-за подобных сенсаций писательница постепенно стала превращаться в фигуру массовой культуры.

Вероятно, на волне интереса к жизни Вулф в 2009 году на русском вышел «Дневник писательницы» — выдержки из многотомных дневников писательницы, собранные в одну книгу ее супругом Леонардом Вулфом. В издание вошли архивные фотографии и ее предсмертная записка, но сами записи довольно безобидны — о других писателях, о работе над своими книгами, мире вокруг и жизненных пустяках: «Этим летом мне удастся заработать прозой триста фунтов и поставить в Родмелле ванну с горячей водой» ^{9Перевод Л. Володарской.}.

В девяностых и нулевых книгоиздание предлагало «обыкновенному читателю», по выражению Вулф, либо рафинированную версию писательницы, либо скандальную. Обе мало соответствовали ей настоящей. За бортом оставались ее хлесткие высказывания о женщинах и войне, ирония и жизненная ненасытность, стиль как философия, а также глубина волнующих ее вопросов — например, как добиться свободы в творчестве, что такое «я», что значит быть живым? Чтобы расслышать эти вопросы, надо было продраться сквозь общий обывательский гул к ее текстам. Некоторым это удалось. Прежде всего исследователям, которые все больше стали писать о ней научные статьи и диссертации. Так, в 2012 году вышла книга «Обыкновенный читатель» в серии «Литературные памятники», включающая оба прижизненных сборника литературной критики Вулф, статьи о русских писателях и другие программные эссе. Переводчица и филолог Наталья Рейнгольд проделала колоссальную работу, так как не только перевела значительную часть корпуса текстов писательницы, но и снабдила их примечаниями и двумя подробными послесловиями уровня академических статей.

Следующий поворот в восприятии Вулф случился в конце 2010-х благодаря новым переводам эссе «Своя комната».

Феминистка и не только: с конца 2010-х

На протяжении 2010-х годов создаются условия для нового прочтения Вирджинии Вулф. Возрастает интерес к феминизму и женской литературе. Не к той прозе, что, по словам писательницы и критика Элен Сиксу, «облекает женскость в пелену тумана» или повторяет «старые мифы о женщинах (как о чувствительных, интуитивных, мечтательных и т. п.)» ^{10Перевод О. Липовской.}. Напротив, речь идет о той женской литературе, которую Сиксу призывает создавать, которая не поддается традиционному мужскому взгляду, переизобретает язык, пусть даже насыщая его «баюкающими ритмами», позволяет женщинам говорить о своем и по-своему. О такой литературе, какую писала Вирджиния Вулф. Кроме того, все ощутимее становятся дуновения мирового почитания писательницы как мыслительницы, сформулировавшей важные околофилософские вопросы. Оказывается, что отсылками к Вулф наводнены чужие тексты: к ней апеллирует и Симона де Бовуар во «Втором поле», и Пьер Бурдье в «Мужском господстве», и Сьюзен Сонтаг в «Смотрим на чужие страдания» и т. д. То тут, то там мелькают золотые крупицы мыслей Вирджинии Вулф.

В 2019 году выходит сразу два новых перевода эссе «Своя комната»: Дарьи Горяниной в «МИФе» в линейке «Культура» и Ольги Акопян в «АСТ» в серии «Эксклюзивная классика». На обложку книги «МИФа» вынесена цитата Горяниной: «Кажется, что в наше время Вирджиния Вулф должна быть гораздо более популярна — ее рассуждения невероятно злободневны». И Вирджиния Вулф действительно открылась как автор не устаревающий, ведь женщины и сейчас не могут творить в полную силу из-за отсутствия тех же базовых условий — своей комнаты и постоянного дохода. Стоит отметить, что текст Вулф пронизан критикой сложившегося порядка, но вовсе не призывом к борьбе с мужчинами — напротив, она делает неравенство видимым и завершает эссе предложением сотрудничества. Об этом же, только более яростно, она пишет в знаменитом антивоенном эссе «Три гинеи», опубликованном у нас пока только самиздатом.

Вирджинию Вулф стали подавать читателям и как феминистку. Более того, ее образ как эксперта по равноправию начали использовать и для продвижения других книг: например, в 2021 году вышел путеводитель по истории феминизма под названием «Что бы сказали знаменитые феминистки? Как Вирджиния Вулф, Симона де Бовуар и Роза Люксембург решали бы проблемы современных женщин». На обложке — шарж Вулф, копирующий девушку с плаката «We can do it».

С приходом Вулф-феминистки пришлось потесниться другим ее версиям — писательнице-классику, создательнице женских романов, безумному гению со сложной судьбой, глубокому и любопытному автору для научного анализа. Однако они не исчезли вовсе, а начали сосуществовать.

Вирджиния Вулф и мы сейчас

У читателей появилось все больше возможностей выбирать среди разных Вулф и отыскивать свою. Для тех, кого интересует жизнь писательницы, Александр Ливергант в 2018-м публикует ее биографию «Вирджиния Вулф: „моменты бытия“», а Александр Русинов в 2022 году издает на Литресе собственные переводы всех шести томов дневников Вулф, он же с 2026 года начинает публиковать переводы ее писем. Для почитателей Вулф-феминистки и антифашистки в 2024 году Ad Marginem переиздает сборник ее эссе в переводе Светланы Силаковой «Мысли о мире во время воздушного налета» (в первом издании 2014 года он назывался иначе — «Кинематограф»). В 2022-м в «Подписных изданиях» выходит даже детская книга Вирджинии Вулф «Штора нянюшки Лагтон» в переводе Шаши Мартыновой с мистическими иллюстрациями Ивана Сергеева. А романы продолжают переиздаваться и заново переводиться: так, в добавление к каноническим версиям Елены Суриц выходят «Миссис Дэллоуэй», «Орландо» и «На маяк» в переводе Дарьи Целовальниковой.

Весь объем изданий Вирджинии Вулф уже трудно охватить, как и все ее публичные обличья. Она стала ярким примером модернистского метода, потому как не вписывается ни в одну рамку: заклеймишь ее модернисткой, а окажется, что да, она модернистка, но не только. Классик, но не только. Женский автор, но не только. Феминистка, но не только. Вулф — как сама жизнь, которую чрезвычайно сложно описать линейно, ведь, как отмечает она в эссе «Современная литература», в нее вмещается слишком много: «Задумайтесь на секунду — что у обыкновенного человека в обыкновенный, ничем не примечательный день творится в душе? Ему западают в душу десятки тысяч впечатлений: пустяки мешаются с фантазиями, мимолетные образы путаются с врезавшимися в память картинами. Они обрушиваются на него со всех сторон, обстреливая градом бессчетных атомов; и что интересно: складываясь в очередной прожитый понедельник ли, вторник, атомы впечатлений, подобно песчинкам, образуют каждый раз новый рисунок, отличный от прежнего, с другим смыслом» ^{11Перевод Н. Рейнгольд.}. Рисунок Вулф отличается не только с каждым поколением, но и с каждым читателем.

Сейчас, когда почти все тексты Вирджинии Вулф переведены и изданы, можно наконец попробовать заглушить чужие голоса, понимая, что каждое высказывание всегда чем-то обусловлено — цензурой, коммерцией, модой, литературным процессом и многим другим. Как показывает обзор волн интерпретаций Вулф, из-за чужих трактовок ее творчества встреча читателя с писательницей либо вовсе не случалась, либо оставляла у людей разочарование, так как она всегда оказывалась не тем, за кого ее выдают. 

Тексты самой Вулф всегда в разы интереснее всего, что о ней пишут. Поэтому стоит наконец открыть ее книгу и почитать для себя, ради удовольствия. Ведь, судя по эссе Вулф, она того и желала — чтобы ее книги читали, ими наслаждались и благодаря им развивали «собственные творческие силы» , какой бы год ни стоял на дворе и что бы ни творилось за окном.