Советский трукрайм:
кто, как и зачем рассказывал гражданам СССР о преступлениях
Как создавался образ положительного милиционера, что представляла собой документальная проза о преступлениях и почему это был педагогичный жанр, рассказывает независимый исследователь и ведущий телеграм-канала «я книгоноша» Тимур Селиванов.
У советской литературы странная судьба. Она издавалась миллионными тиражами, но многие произведения, авторы, целые жанры так и остались непрочитанными. Пункты приема макулатуры и полки буккроссинга ломятся от отечественных изданий XX века, их букинистическая цена в десять (если не в сотню) раз ниже стоимости современных книг. Нынешние учебники обходят молчанием целые литературные направления и школы, авторы прошлого умирают в безвестности. Между тем стоит только посмотреть чуть пристальнее — и перед нами откроются целые залежи ценных материалов.
Одна из таких малоисследованных областей — документальная литература о работе милиции, прокуратуры, суда, о раскрытии преступлений и их профилактике. Расцвет этого жанра пришелся на вторую половину прошлого века: с конца 50-х и вплоть до 90-х по всему Союзу каждый год выходили всевозможные «Записки сотрудника милиции», «Воспоминания советских следователей», «Будни прокурора» и пр. Точного количества наименований у меня нет, зато есть больше трехсот книг на руках и сотни еще неизвестных, которые обнаруживаются в любом офлайн- и онлайн-магазине, было бы желание их искать.
∗∗∗
Исторические причины развития жанра можно разглядеть в государственной политике времен оттепели. За предыдущие годы сталинского правления фигура защитника правопорядка приобрела в культуре чересчур грозные черты. Советского милиционера нужно было срочно реабилитировать, облагораживать, поворачивать лицом к обществу.
Еще одна немаловажная задача — показать преемственность первых пореволюционных милиционеров, защитников революции и современных участковых, гаишников, сотрудников угрозыска. Едва ли не в каждом регионе страны выходили исторические ретроспективы с галереями портретов наиболее выдающихся местных работников МВД. Так советская милиция писала свою историю.
За рубежом и в современной России подобные тексты принято называть трукраймом (калька с английского true crime — «подлинное, настоящее преступление», в противоположность детективам с преступлениями выдуманными). Термин «советский трукрайм» звучит диковато и вздорно, наподобие пелевинского «березового “Спрайта”», поэтому предлагаю пользоваться им. К тому же как раз при сравнении трукрайма самого по себе и его аналога из СССР можно лучше понять их ключевые особенности.
∗∗∗
Трукрайм сконцентрирован на технологии совершения преступлений, чаще всего убийств, он смакует кровавые подробности и вообще устроен как триллер, но с документальной подложкой. Советский трукрайм, разумеется, гораздо скупее на душераздирающие эффекты, поэтому иные его фрагменты достигают того же напряжения, но куда меньшими средствами, просто по контрасту с остальным текстом:
«Голомысов, Ольга и я стали рыть. Земля оказалась рыхлой, и работа шла легко. Глотник молча следил за тем, как мы работаем, изредка вздрагивая и бормоча что-то невнятное… <...> Где-то высоко над нами взволнованно перешептывались верхушки сосен.
— Осторожно, вы ей заденете ножку! — внезапно истерически закричал Глотник, и в ту же минуту мой заступ глухо стукнулся о каблук женского туфля».
(Из рассказа Льва Шейнина «Исчезновение»; что характерно, после еще пары предложений текст обрывается — и никаких судмедэкспертных откровений.)
Трукрайм пессимистичен: главные персонажи книг, серийные убийцы, годами и десятилетиями пополняют список жертв, многие преступления так и остаются нераскрытыми. Советский трукрайм пронизан верой в скорое торжество социальной справедливости, многие авторы прямо проговаривают: уже вот-вот, через несколько лет работа милиции станет вообще не нужна. В этом смысле характерно заглавие сборника о трудах и днях казахстанской милиции: «Преступления могло не быть!»
Трукрайм тщательно выписывает портрет злодея-одиночки. Советский трукрайм подводит под каждое преступление социологическую базу. Ни одно преступление не появляется ниоткуда, само по себе, оно — результат недоработки самого общества; вора, убийцу, насильника можно было остановить, привлечь к полезному труду, исправить. Издательское предуведомление к серии брошюр «Из зала суда» гласит: «Одной из задач этой серии является вовлечение советской общественности в большую работу по предупреждению преступлений».
Нередко воспитанию в советском трукрайме уделяется даже больше внимания, чем самим преступлениям. Две трети повести «Я не вор» Виктора Гераскина посвящены перековке разбалованного архитекторского сына. «Чтобы не совершилось преступление» супругов Лавровых скрупулезно разбирает родительские и учительские ошибки, которые привели четырех подростков к ограблению магазина.
Очерк «Зелье» замгенпрокурора Жогина и литератора Суконцева (из книги «По следам преступлений») описывает преступную схему: злоумышленники путешествуют по крупным городам, знакомятся с богатыми приезжими, опаивают их и обкрадывают. Пространная авторская отповедь бичует не только беспринципность грабителей, но и доверчивость жертв, их тягу к алкоголю. Рассказ «Исчезновение Вадима Дронова» Георгия Кочарова увенчивается выводом следователя: «Подлинными убийцами, но, так сказать, в переносном смысле слова являются родители Дронова», — именно их неуемная любовь, по мысли автора, привела героя на скамью подсудимых.
Поразительный пример «бесконтактной перековки» живописует Вадим Монахов в брошюре со звучным названием «Понял». Ее герой Федя Палкин бежит из колонии и оказывается в дивном новом мире: «Некоторые магазины даже отпускают продукты на самосознательность, без продавцов. Автобусы ходят без кондукторов и шофера рассказывают, где кому надо сойти. Все здесь получили квартиры с ваннами. А воров сам народ хватает и ведет в милицию». Социалистическая действительность выталкивает из себя чуждый ей элемент, и, помотавшись несколько дней по родному городу, Федя без конвоя возвращается в колонию досиживать срок. Пожалуй, «Понял» можно назвать редким литературным примером трукрайма про попаданца.
Советский трукрайм принципиально педагогичен — и в этом он смыкается с общим направлением литературы Союза, социалистическим реализмом. По меткому замечанию Андрея Синявского, соцреализм «исходит из идеального образца, которому он уподобляет реальную действительность. <...> Мы изображаем жизнь такой, какой нам хочется ее видеть и какой она обязана стать, повинуясь логике марксизма» (из статьи «Что такое “социалистический реализм”?»).
∗∗∗
Авторы жанра описывали не только и не столько действительное, но должное. Говорить о строгой, абсолютной документальности советского трукрайма поэтому невозможно, тем более что доступа к самим делам, протоколам у нас нет. (Наиболее близким к фактологии был альманах «Следственная практика» и учебники по криминалистике, но в открытый доступ они не поступали, издавались строго для специалистов, а потому не стали сколько-нибудь значимы для советской литературы.) Идеологизированность сама по себе не характеризует жанр ни с хорошей, ни с плохой стороны, мы как читатели просто должны иметь ее в виду, чтобы понимать, с чем имеем дело.
Впечатляющий пример такой «невозможной документальности» — дело об убийстве саратовского филателиста и его жены. Известны три существенно отличающиеся в деталях версии событий, две современные и одна аутентично советская: рассказ «Голубой Маврикий» С. Кузнецова из сборника «02 слушает…» (1986), выпуск телепередачи «Следствие вели…» (в эфир вышел 10 сентября 2022 года) и очерк «По звериному следу» Валентины Красниковой, опубликованный в книге «Дуэль со злом» (2001). Преступление произошло то ли в частном доме, то ли в квартире; жертв то ли пытали, то ли сожгли заживо; в телеверсии вдруг возник побочный сюжет с гибелью девочек — собирательниц марок… Даже фамилии следователей в «Следствие вели…» и книжных источниках не совпадают. При этом все они ссылаются на документальную основу, и без обращения к архивам выяснить правду невозможно.
Советский трукрайм открыто соперничает с советскими же детективами и литературой о шпионах. Раз за разом авторы настаивают: работа сотрудника МВД — работа сложная, кропотливая, монотонная, бессобытийная, а перестрелки и погони случаются очень и очень редко. Можно было бы составить объемный центон из милицейской критики остросюжетной литературы:
«Погони, обыски, перестрелки и задержания — что говорить, все эти эффектные штучки, коими изобилуют книги “про угрозыск”, вовсе не выдуманы писателями, но беда авторов в том, что они только к ним, в сущности, и сводят всю нашу работу; так невольно получается ложь. И если искать главную причину того, почему, как правило, плохи наши детективы, — она именно в том, что остается в тени вся будничная, сугубо черновая, ох какая неэффектная сторона работы и тем самым спрямляется процесс <...>, остается лишь голый победный результат...»
(Из книги «…со многими неизвестными» писателя-юриста Вольфа Долгого.)
Принципиальной антиромантичностью проникнуты два рассказа из брошюры «Максимум внимания» Егиазарова и Анохина: речь там идет о краже одеял и скатертей и о мнимом убийстве, которое оказалось несчастным случаем. Вот второй же абзац книги:
«Не знаю, с чьей легкой руки пошло такое мнение о следователях, что жизнь их состоит из одних приключений — стрельбы, командировок в самые экзотические места и прочей романтики. Что касается меня лично, то в последний раз стрелял я прошлым летом в тире из духового ружья, а командировки мои чаще всего ограничиваются Сокольниками или какой-нибудь Большой Божедомкой, вся экзотика которой состоит в том, что там еще сохранилась булыжная мостовая, о чем жители раза четыре в год пишут скорбные письма в Моссовет. Вот и вся романтика».
Следовательница Наталья Кудрина в интервью настаивает на вредности детективов для ее начинающих коллег:
«…детектив немыслим без каких-то крайних, критических ситуаций: сначала нужно кого-то убить, хорошо, если страниц через десять — еще одного. Лучше, если в конце погибает третий, и совсем здорово, если это работник милиции. Нужны погони, перестрелки, засады, самбо, карате и т. д. и т. п. Все это, от момента совершения преступления до его раскрытия, можно пережить за час-два, в крайнем случае — за вечер. В детективе нет ничего лишнего, и вместе с тем нет описания огромной массы черновой работы следователей, розыска, которая продолжается многие дни, а порой и месяцы, а в книге оказывается вроде бы и не нужной. <...> Мы часто сталкиваемся с такими ситуациями: приходит к нам молодой человек, воспитанный “на детективах” и, оказавшись в реальной обстановке, когда долгие дни ему приходится заниматься, к примеру, выборкой накладных, разочаровывается...»
(Из книги «Моя милиция» Ивана Чухина.)
Примеры связи между противоборствующими жанрами тоже встречаются. Уже упомянутые Ольга и Александр Лавровы, сценаристы хитового телесериала «Следствие ведут ЗнаТоКи», начинали карьеру с брошюр о будничной работе следователей и дружинников. Их ранняя заметка «Чтобы не иметь родственников в тюрьме…» (из сборника «Особо опасен») впоследствии была переработана в детективный сценарий «Черный маклер» и экранизирована. А завкафедрой Московского государственного юридического института Анатолий Безуглов начал свою литературную карьеру с публикаций в духе «Кто виноват? Репортаж из зала суда» и закончил «криминально-эротическим романом» «Факел сатаны».
∗∗∗
Из противоборства с остросюжетными детективами не стоит делать вывод, что весь советский трукрайм — литература предельно скучная. Конечно, в ней, как и в любом жанре, более чем достаточно скверно написанных, невнятных и унылых книг. Отчасти это связано с самими авторами: действующие или бывшие следователи и прокуроры далеко не всегда были одарены писательскими талантами. Но многим из них на помощь приходили профессиональные литераторы, и богатый фактический материал получал достойную литературную обработку.
К примеру, дуэт прокурора Писаревского и писателя Скрябина создал, пожалуй, самую причудливую по форме книгу советского трукрайма — «В тени зеленой беседки» (когда Писаревский взялся сочинять ее продолжение, «На месте зеленой беседки», результат вышел много хуже). «В тени…» рассказывает, как дворовая подростковая компания превращается под воздействием рецидивиста в ОПГ и совершает серию преступлений. После каждой документально-прозаической главы в книге идет врезка с юридической квалификацией поступков главных героев: вот тут, дескать, было совершено покушение на кражу, а здесь — уничтожение лесного массива. Это смелый литературный эксперимент: представьте, к примеру, что после каждой перестрелки в боевике фильм ставился бы на паузу и вам подробно разъясняли, насколько опасны для жизни те или иные ранения, а потом запускали просмотр дальше.
Другой автор-юрист, Виктор Косачевский, справился с задачей самостоятельно и вполне успешно. Его небольшая повесть «Человек из ночи» выдержана в мрачных тонах: на первых страницах мы узнаем, что главного героя, моряка, обвинили в отравлении собственного сына, но упорные советские милиционеры находят действительного виновника трагедии — эмигранта из семьи «бывших». По ходу развития сюжета читателя ждут таинственные звонки, странные совпадения и убийство собаки — все по канонам развлекательной литературы.
Здесь стоит оговориться, что один из нередких типажей преступников, который опровергает всю педагогическую систему советского трукрайма, — это зарубежный шпион, выходец из эксплуататорской среды и/или коллаборационист. Примеры их перевоспитания мне неизвестны, они сущностно противоположны советскому строю и потому подлежат либо высылке, либо полной изоляции, либо физическому уничтожению. Бинго из «нехорошего» происхождения, связи с немецкими оккупантами и антисоветской деятельности собрала героиня повести Татьяны Третьяковой «На черной тропе» — гадалка и знахарка, которая уморила чужого ребенка. В финале никакой коллектив за нее не ручается и руку помощи не протягивает.
Более сложный и многогранный типаж злодея советского трукрайма — стиляга. Они предстают в разных амплуа — от банальных уличных хулиганов, возмутителей общественного спокойствия:
«…Однажды на Невском в 12-м часу ночи можно было наблюдать такую картину. На середину проспекта вышла пьяная компания молодых людей с бокалами в руках. Один из них, Анатолий Львов, заводила всей этой группы, обращаясь к прохожим, говорил о “красивой жизни”: “Вот как надо жить, граждане! Смотрите на нас!”»
(из книги Юрия Лукьянова «Если человек оступился»)—
…и до организованной банды угонщиков и убийц, как в повести «Конец “голубых моторов”» Рябова и Ходанова. Стиляги там — кривое зеркало, которое поставлено перед идеалами советского человека: они танцуют как припадочные, стремятся ни в коем случае не зарабатывать честным трудом и гордятся воровством из ресторанов:
«…Рикс, самодовольный юнец с галстуком-бабочкой, предложил осмотреть свою коллекцию.
Коллекция оказалась уникальной. Вдоль стены комнаты тянулись самодельные стенды. Под стеклом лежали тарелки, салфетки, ножи, бокалы, ложки всех размеров и даже поднос. У каждого предмета была маленькая этикетка. Наклонившись к большому граненому бокалу, Игорь прочел: “Арагви. Ночь на 21 мая 1958 г. Столик у входа. Официантка Марго. Присутствовали: я, Флор, Жу-Жу и Багира”.
— Не так-то просто было спереть этот бокал! — захлебываясь, объяснял Рикс. — Сначала Жу-Жу сунул его за пазуху, потом переложил в карман брюк. Передал Багире, та спрятала его в сумку. С подносом было еще трудней!..
“Экспонатов” оказалось около пятидесяти».
∗∗∗
Завершить общий обзор жанра хотелось бы примером его преодоления — когда трукрайм перешагивает сам себя и становится просто хорошей литературой. Для этого нужно обратиться к наследию журналиста «Литературной газеты» Александра Борина. В своих книгах на стыке документальной прозы и публицистики Борин раз за разом исследовал ситуации невозможности выбора: человек волей обстоятельств оказывается в ситуациях, где он вынужден геройствовать или даже преступать закон. Помощи ждать ему неоткуда, выбирать приходится из многих зол, и все из них хуже. Вот пример: группа инженеров накануне сдачи объекта обнаруживает, что строительство их коллегами велось халтурно, а это неизбежно приведет к аварии. Они днюют и ночуют на стройке, находят шабашников, которые в экстренные сроки и за большие деньги доводят объект до ума, — а потом инженеров берут под стражу за растрату государственных средств и шесть лет мытарят в судах и в тюрьме. Описания подобных этических тупиков пугают сильнее, чем какое угодно кровавое убийство.
Советский трукрайм предоставляет читателям и исследователям новую непривычную оптику: он предлагает посмотреть на общество СССР с его изнанки, узнать о преступлениях в обществе, которое отрицало саму возможность преступлений. Даже такая более-менее легко регламентируемая задача, как рассказ о действительном убийстве, ограблении, решалась авторами жанра по-разному, поэтому вглядываться в него бесконечно интересно. И это, повторяя тезис из начала статьи, только один из многочисленных пластов советской литературы, которая оказывается тем богаче, чем внимательнее к ней относишься.
на наш телеграм-канал