Не завидуйте
их реактивному ранцу:
о прогнозах
писателей-фантастов

Критик, редактор и специалист по всему фантастическому Василий Владимирский выясняет, почему мы до сих пор ждем летающих автомобилей и городов на Марсе, хотя большинство прогнозов писателей-фантастов никогда не сбывается — и зачем вообще читать их «сценарии будущего», если будущее каждый раз получается совсем другим.

Все лгут

Будущего нет. Точнее, нет одного-единственного заранее предопределенного будущего: это бесконечный веер расходящихся вероятностей, где возможно все, что не противоречит фундаментальным законам природы. Любой, кто в силу своей профессии вынужден ориентироваться на прогнозы — политик, биржевой брокер, физик, исследующий поведение элементарных частиц, — работает с вероятностями: с такими-то шансами доллар упадет на завтрашних торгах, а электрон перейдет на другую орбиту. Если человек пытается убедить нас, что некое событие произойдет со стопроцентной вероятностью, — он или мошенник, или сумасшедший, или и то и другое одновременно.

Но в этом правиле есть исключение: писатели-фантасты.

Прогнозируя будущее, фантасты врут напропалую, заливисто, увлеченно, иногда вполне убедительно и правдоподобно.

Что, в общем, логично — как говорил герой Тима Рота в телесериале «Обмани меня»: «Everybody lies» ^{1Фраза более известна благодаря врачу-диагносту доктору Хаусу из одноименного телешоу, но для психолога Кэла Лайтмана, крупнейшего специалиста по выявлению лжи, это основа рабочего метода: он произносит эти слова в первой серии первого сезона.}. Парадоксально другое: кроме совсем уж терминальных случаев, они, разумеется, прекрасно понимают, что лгут. И мы понимаем, что они понимают, — но все равно продолжаем прислушиваться к этим прогнозам, всерьез их обсуждаем, иногда даже верим. Почему бы нет? В конце концов, ошибочные предсказания фантастов (то есть подавляющее большинство) никому не наносят вреда — даже самим фантастам. В этот момент мы обычно вспоминаем, что пишут они все-таки не масштабный бизнес-план на несколько десятилетий, а «литературу крылатой мечты» — ну и какой спрос с литературы?

Истории будущего

Конечно, так было не всегда. Современные фантасты, наученные горьким опытом предшественников, избегают называть в своих беллетристических «сценариях будущего» точные даты — не без исключений (например, покойный Вернор Виндж, математик и писатель-фантаст, консультант НАСА и Пентагона, уверенно пророчил наступление технологической сингулярности «не позднее 2024 года»), но как правило. А вот классики золотого века англо-американской НФ, писатели 1930–1950-х годов, в этом смысле гораздо прямолинейнее.

Согласно хронологии Роберта Хайнлайна, развернутой в цикле повестей и рассказов «История будущего» (Future History, 1939–1953), в 1960 году в США должна была начать работу первая в мире механическая дорога — и к 1976-му превратиться в главное средство наземного передвижения. В 1978 году в этом альтернативном мире люди впервые высаживаются на Луне, а к началу 1980-х создают на естественном спутнике Земли несколько поселений, включая густонаселенный город Луна-Сити. К началу двадцать первого века человечество активно осваивает Солнечную систему, а в 2020-м колонисты на Венере получают полную независимость от Земли согласно конвенции Четырех планет. Что, однако, не мешает росту религиозного фанатизма и установлению в США теократической диктатуры, которая продержится до 2050 года.

По прогнозу Айзека Азимова, сделанному в цикле рассказов «Я, робот» (I, Robot, 1940–1950), в 1982 году в Америке должно было начаться массовое промышленное производство роботов с позитронным «мозгом», то есть «платиново-иридиевым шаром размером с человеческий мозг». Первый подвижный говорящий робот у Азимова изобретен в 2002 году, однако между 2003-м и 2007-м использование таких машин на Земле запрещено большинством правительств. Вот в космосе — другое дело, тем более что освоение Солнечной системы к этому моменту идет полным ходом, обитаемые станции и механизированные заводы заполняют космическое пространство, а на планетах и спутниках налажена добыча полезных ископаемых.

Третий участник Большой Тройки англо-американских фантастов золотого века Артур Кларк не просто приводил конкретные даты в своих рассказах и романах, но и выступал как профессиональный футуролог. Его книга «Черты будущего» (Profiles of the Future. An Inquiry into the Limits of the Possible, 1962), снабженная хронологическими таблицами, вышла в СССР в 1966 году, в серии «В мире науки и техники» издательства «Мир». Перечитывать ее сегодня особенно занятно: по версии Кларка, например, на рубеже веков человечество должно было создать полноценный искусственный интеллект и начать заселение ближайших планет, к 2010-му научиться управлять наследственностью, а в районе 2020-го — еще и земным климатом.

В «Марсианских хрониках» (The Martian Chronicles, 1950) Рэя Брэдбери основные вехи «истории будущего» привязаны не только к конкретным годам, но и к определенным месяцам. В феврале 1999 года на Марс прибывает Первая экспедиция землян, а уже в августе 2001-го начинается массовая эмиграция. И, в общем, своевременно: через четверть века, в августе 2026-го, земную цивилизацию уничтожит ядерная война — именно в первые дни после Апокалипсиса разворачивается действие одного из самых страшных и самых запоминающихся рассказов Брэдбери «Будет ласковый дождь…» (August 2026: There Will Come Soft Rains, 1950). В более поздних изданиях автор добавил оптимизма и перенес действие рассказа на 2057 год.

С советскими фантастами сложнее: они давали развернутую панораму строительства «мира будущего» с точной хронологической привязкой гораздо реже своих западных коллег. Исключениями тут, как и во многом другом, стали Аркадий и Борис Стругацкие. Братья-соавторы неосмотрительно указали несколько дат в ранних произведениях о Мире Полудня, но быстро отказались от этой практики — прежде всего из соображений художественной достоверности. Но было уже поздно: этой скудной информации хватило исследователям их творчества, чтобы с высокой точностью восстановить последовательность событий. Точнее, существует даже несколько версий «хронологии Мира Полудня» — но все источники сходятся на том, что первая экспедиция на Венеру должна была состояться в 1991 году («Страна Багровых туч», 1959), к 2001-му космические станции и орбитальные поселения щедро раскиданы по всей Солнечной системе («Путь на Амальтею», 1960), а к 2011-му на Марсе уже действует несколько больших научно-исследовательских колоний («Стажеры», 1962). В 2017-2018-м к звездам отправляются первые космические экспедиции («Полдень, XXII век», 1962), а в 2019-м капитализм на Земле доживает последние сладкие денёчки («Хищные вещи века», 1965). Как нетрудно заметить, все эти даты мы с вами уже давно пережили, а фотонного планетолета «Хиус» за окном что-то не видать.

Мировая революция и глобальная катастрофа

Оптимизм братьев Стругацких вполне понятен. Только что первый искусственный спутник (советский!) вышел на орбиту Земли, первый человек (советский!!!) побывал за пределами стратосферы, освоение Солнечной системы казалось вполне логичным следующим шагом — по крайней мере, людям, далеким от практики ракетостроения. Как писал в 1960 году другой фантаст (и будущий диссидент) Владимир Войнович: 

«Я верю, друзья, караваны ракет помчат нас вперед от звезды до звезды».

Собственно, это один из универсальных принципов построения литературных «сценариев будущего»: прогнозы фантастов редко сбываются, зато часто отражают текущую повестку, настроения, доминирующие в обществе. К примеру, ранняя советская фантастика грезила мировой революцией: писатели первой в мире страны рабочих и крестьян, от Ярослава Окунева («Грядущий мир», 1923) до Александра Беляева («Властелин мира», 1926), не сомневались, что вооруженное восстание пролетариата во всех странах неизбежно буквально в ближайшие годы, это абсолютно необходимо для построения общества будущего. Однако после 1927 года, когда главный евангелист этого сценария Лев Троцкий проиграл внутрипартийную борьбу и потерял влияние, мировая революция как-то незаметно исчезла со страниц фантастических рассказов и романов, и больше о ней в СССР не вспоминали.

Другой показательный пример — апокалиптические настроения 1960–1970-х, которые нашли отражение в англо-американской фантастике тех лет. Особенно резко депрессия накрыла британских авторов Новой волны и сочувствующих писателей. Дж. Г. Баллард, например, умудрился с небольшим перерывом написать два романа о стихийных катастрофах ближайшего будущего с прямо противоположным посылом: в «Затонувшем мире» (The Drowned World, 1962) Земля страдает от избытка воды, а в «Выжженном мире» (The Drought, 1964), как нетрудно догадаться по названию, — от недостатка. В «Седой Бороде» (Greybeard, 1964) Брайана Олдисса человечество понемногу вымирает, охваченное эпидемией бесплодия, а в его же романе «Босиком в голове» (Barefoot in the Head, 1969) Европа распадается и деградирует после войны с применением боевых психоделиков. Самый успешный цикл Джона Браннера, включающий романы «Всем стоять на Занзибаре» (Stand on Zanzibar, 1968), «Овцы смотрят вверх» (The Sheep Look Up, 1972) и «На волне шока» (The Shockwave Rider, 1975), и вовсе основан на исследованиях Римского клуба, группы ученых, политиков и экономистов шестидесятых, которые предлагали целый спектр катастрофических сценариев развития человечества. Демографическая катастрофа, экологическая катастрофа, общество тотального цифрового контроля, общество сверхпотребления и так далее, на любой вкус. Станислав Лем, сам не бог весть какой оптимист, ядовито иронизировал по этому поводу в «Футурологическом конгрессе» (Kongres futurologiczny. Ze wspomnień Ijona Tichego, 1970):

«На возвышении красовалась повестка дня, обрамленная зеленью; первым пунктом шла глобальная урбанистическая катастрофа, вторым — катастрофа экологическая, затем — климатическая, энергетическая и продовольственная, после чего обещан был перерыв. Военная, технологическая и политическая катастрофы откладывались на другой день, вместе с дискуссией на свободные темы.

Докладчику отводилось четыре минуты — многовато, пожалуй, ведь было заявлено 198 докладов из 64 стран. Для экономии времени доклады надлежало изучить заранее, а оратор лишь называл цифры — номера ключевых абзацев своего реферата. Чтобы лучше усвоить эту премудрость, мы включили карманные магнитофоны и мини-компьютеры; между ними должна была завязаться потом основная дискуссия. Стенли Хейзлтон из США сразу ошеломил зал, отчеканив: 4, 6, 11, откуда следует 22; 5, 9, ergo 22; 3, 7, 2, 11, из чего опять же получается 22!!! Кто-то, привстав, выкрикнул, что все-таки 5 и, может быть, 6, 18, 4. Хейзлтон с лёту опроверг возражение, разъяснив, что так или этак — кругом 22. Заглянув в номерной указатель, я обнаружил, что 22 означает окончательную катастрофу». (Перевод Константина Душенко.)

Коэффициент полезного действия

Справедливости ради, фантасты не всегда рабски следуют актуальной повестке, когда конструируют свой «образ будущего». Можно вспомнить тех же классиков НФ золотого века: очевидно, что на излете Великой депрессии, когда в Европе уже бушевала Вторая мировая война, американских обывателей в последнюю очередь интересовали летающие автомобили, позитронные роботы и «космические корабли, бороздящие просторы Большого театра». Тем не менее литературные «сценарии будущего», тщательно проработанные, скрупулезно расписанные и не имеющие никакого отношения к страхам и чаяниям современников, появлялись в те годы один за другим. Циклы Роберта Хайнлайна или Айзека Азимова привлекали не точностью прогнозов, не актуальностью тем. Прежде всего они давали читателям возможность хотя бы на время отвлечься от текущих проблем, погрузиться в совсем другую жизнь, то есть выполняли функцию эскапистской, утешительной, комфортной литературы — даже если авторы ставили перед собой иные задачи.

В целом точность прогнозов фантастов оставляет желать лучшего — но печальнее всего обстоят дела с глобальными позитивными сценариями. И это вполне объяснимо. Зазор между «можем сделать» и «непременно сделаем» в НФ исчезающе мал: то, что технически может быть реализовано, непременно будет воплощено в жизнь, пущено в серийное производство, поставлено на поток — и никаких гвоздей! Рентабельность, практическая польза новых технологий и революционных социальных моделей редко учитывается в прогнозах фантастов — это еще одна характерная черта литературных «сценариев будущего».

Увы, паскудная реальность раз за разом

приземляет «крылатую мечту». 

Помните известный стрип Тома Голда, где персонифицированная Научная Фантастика отвечает на придирки Большой Литературы: «Вы просто завидуете моему реактивному ранцу!»? Так вот, на самом деле завидовать тут особо нечему. Реактивные ранцы разработаны много лет назад, однако существуют в единичных экземплярах: для массового применения они не годятся, это слишком опасно. Самодвижущиеся дороги используются во всем мире, но почти исключительно в закрытых помещениях, в метрополитене, в аэропортах, в торговых центрах: конкурировать с традиционным пассажирским и грузовым транспортом они не в состоянии. Антропоморфные роботы остаются сверхдорогой игрушкой. Виртуальная реальность (она же «фантоматика» Станислава Лема) нашла применение только в индустрии видеоигр, да и то крайне ограниченное. Полная расшифровка генома человека завершилась в 2022 году, но выводить породу сверхлюдей никто пока, слава богу, не спешит.

Ну и, конечно, пилотируемая космонавтика, главная священная корова мировой НФ, занимает в нашей реальной жизни довольно скромное место. Наверное, объединившись специально ради этой цели, не жалея ресурсов и не считаясь с жертвами, человечество еще в XX веке могло бы построить обитаемую станцию на Луне. Но зачем? Чтобы что? Что из доступного лунным колонистам невозможно на геостационарной орбите или, страшно сказать, прямо на поверхности Земли? Стоит ли платить за эту возможность такую неподъемную цену?

Та же беда и с социальными прогнозами, особенно утопическими и умеренно-оптимистическими. Вплоть до «Русской весны» (Russian Spring) американца Нормана Спинрада, романа, в котором Советский Союз, неузнаваемо преобразившийся в результате перестройки, становится ядром нового Евросоюза. История с этой книгой приключилась почти анекдотическая: на языке оригинала она вышла в октябре 1991 года, а на русском — в начале 1992-го, когда никакого СССР уже не существовало в природе. Переводчики, хорошо понимавшие, к чему идет дело, изо всех сил старались успеть, но не справились, в результате утопическая НФ с самого начала читалась как альтернативная история, замешанная на развесистой клюкве. Утешает только то, что фантасты оказались в одной лодке с политиками, экономистами и социальными реформаторами XX века: не только легкомысленные беллетристы, но и куда более серьезные, ответственные дяди и тети со своими «сценариями будущего» попадают пальцем в небо с завидной регулярностью.

Всякое искусство совершенно бесполезно

Значит ли это, что стоит облить презрением классиков жанра (а заодно и современников, чтоб не особо задавались) — не справились, не потянули, подвели, обманули ожидания простодушных современников?

Вовсе нет. Фантастика — литература, искусство, а всякое искусство, как говорил Оскар Уайлд, совершенно бесполезно. Требование непременной практической пользы низводит НФ до уровня развернутой инструкции к пылесосу. Просто не стоит ждать от писателей достоверных прогнозов: как и все мы, фантасты живут в настоящем — и пишут о настоящем, даже когда переносят действие своих произведений в прекрасное далеко. Каждый автор по-своему отвечает на вызовы своей эпохи, и фантасты тут не исключение. Будущего нет, но почему бы не представить, что оно есть? Нормальный литературный прием, всё в рамках дозволенного в искусстве.

Everybody lies.
И вы не стесняйтесь.