Фантастические люди
Василия Владимирского
К. А. Терина
К. А. Терина — писательница, книжный иллюстратор, переводчица и телесценаристка. Родилась в Заполярье, сменила много профессий, ныне — ведущий специалист по обучению нейросетей в одной из крупнейших российских IT-корпораций. Профессиональный художник, автор обложек и форзацев к книгам Дж. М. Кутзее, Тони Моррисон, Йена Макдональда, Алана Кубатиева и других, иллюстратор журнала Analog (США). За оформление книг удостоена премий «Еврокон» и «Интерпресскон» (трижды). В литературе дебютировала в 2008 году в антологии «Цветной день. Поколение NET». Автор сборников «Фарбрика», «Медуза/Medusa» (Италия), «Все мои птицы», «Black Hole Heart» (США). Семикратный победитель в сетевом конкурсе фантастического рассказа «Рваная грелка», лауреат премии «Интерпресскон» за дебютную книгу «Фарбрика» и премии «Золотой Роскон» за рассказ «Черная дыра вместо сердца». Сборник рассказов «Black Hole Heart and Other Stories» в 2026 попал в шорт-лист World Fantasy Awards. Живет в Санкт-Петербурге.
Когда вышел ваш сборник «Все мои птицы», читатели и критики бросились азартно спорить, что объединяет включенные в этот том повести и рассказы. Каюсь, я тоже принял в этой вакханалии участие. Теперь хотелось бы услышать из первых уст: есть ли в сборнике Главная Скрепа? Не похоже, что тексты подобраны чисто по хронологическому принципу, например. И кстати, какие «фанатские теории» дальше всего от реальности, то есть не имеют под собой вообще никаких оснований?
Не люблю жанр постфактумного авторского объяснения — причем не люблю его именно как читатель.
До сих пор помню, как автор одного из моих любимых текстов, отвечая на вопросы читателей, разъяснил авторский замысел и суть открытой концовки и четко обозначил, к какому варианту развития событий склоняется. Знаю, что есть читатели, для которых такие объяснения — как сдобная булочка с чаем после сытного ужина. Но я устроена иначе. Вот текст, вот я-читатель, вот мой вариант распаковки — дальше я сама, спасибо. Разумеется, есть исключения и контекст. Я вполне могу вообразить ситуацию, где развернутый комментарий к моему сборнику был бы уместен: например, я могла бы заранее запланировать и написать авторское послесловие. Но в этой реальности и с этим сборником я поступила иначе. Зато в другой реальности я в интервью увиливаю от ответов на другие вопросы!
При этом я точно не против комментариев и примечаний в книгах — авторских или не очень.
Некоторые любимые романы я без них вообще представить уже не могу: например, кэрроловская Алиса с примечаниями Гарднера. Или специальное издание романа Андрея Лазарчука и Михаила Успенского «Посмотри в глаза чудовищ» с комментариями Алана Кубатиева, которое вышло в издательстве «Пятый Рим» в 2016 году. Легко разглядеть общий знаменатель: в обоих случаях примечания представляют собой нечто большее, чем прямолинейное разъяснение шуток и отсылок.
Но есть у меня в запасе и противоположная история. Однажды, будучи еще подростком, я прочла фантастический роман, который автор буквально нашпиговал всевозможными пасхальными яйцами, скорлупой и даже курами. Загадки были несложными, и мне-подростку было интересно их разгадывать. А в конце книги ждало разочарование: все свои пасхалки автор подробно перечислил и разжевал. Не самое приятное чувство: будто у меня отобрали заслуженную грамоту за второе место на школьной эстафете.
Вопрос не блещет новизной, но все-таки не могу его не задать: почему рассказы и небольшие повести, а не романы? Какие у них конкурентные преимущества, в чем привлекательность этого формата для вас?
Сразу небольшое отступление. Когда-то путь от малой прозы к большой считался в фэндоме классическим. Как рассказывают в своем подкасте «Writing Excuses» Брэндон Сандерсон и Дэн Уэллс, еще сравнительно недавно на вопрос «Как сделать себе имя в жанре?» молодой автор получил бы ответ: пиши рассказы, публикуй в профильных журналах, а когда набьешь руку и примелькаешься, можно будет переходить к текстам большего объема. Сейчас, говорят, этот путь перестал работать, сейчас авторы сразу начинают с романов, а издателю больше не требуется список профильных публикаций, чтобы оценить потенциал автора.
Но в моем случае нет никакой задумки или плана.
Я научилась заканчивать тексты благодаря участию в конкурсах. Конкурс — это адреналин и аддикция. Гонка на короткие дистанции, стремительный результат и моментальное (по сравнению с альтернативами) подкрепление успехом. На «Рваной грелке» с момента написания рассказа до момента первых отзывов проходит день-два. А до вероятной победы — всего-то две недели. С момента написания рассказа до его публикации в, например, журнале Asimov’s может пройти от года до полутора. Рассказ «Все мои птицы», давший название моему сборнику, я дописала летом 2024 года. Алекс Шварцман, американский писатель и переводчик, перевел его сразу же. А публикация на английском состоялась только что — в январском номере Asimov’s.
Наверняка с романами все еще сложнее, хотя тут у меня опыта совсем мало. Одно могу сказать уверенно: писать их приходится гораздо дольше. Пишу ли я романы? Конечно, пишу. Один дописываю прямо сейчас. И если опыт — дописывания — мне понравится, непременно попробую еще раз. В конце концов, будет просто некрасиво выбросить в вечность миллион знаков моего мифопанковского текста про мир, в котором боги некогда существовали ровно такими, какими их описывают скандинавские мифы, но боги эти давным-давно убиты людьми, а впереди — Рагнарек, и сражаться с чудовищами придется без божественной помощи.
Помимо прозы вы регулярно рисуете, в том числе книжные обложки, участвовали в создании нескольких сценариев телесериалов — помогают ли эти навыки в работе над повестями и рассказами?
Владимир Березин однажды отозвался о моих текстах так: «Мне кажется, что эта проза чем-то напоминает графические работы автора. Как человек рисует, так он и пишет, а тут графическое управляет текстом, или той частью человека, которая занимается текстом».
И он тут не совсем неправ.
Есть художники, которые рисуют сразу набело, держа в голове всю картину, проявляя изображение фрагмент за фрагментом, как пазл. На каждом этапе каждая крошечная часть будущей картины завершена. Есть художники, которые начинают с четких схем, пропорций, заранее понимая и композицию, и цветовое решение. Они слой за слоем приближаются к окончательному варианту, и на каждом этапе их картина выглядит очень круто. А я из тех художников, чьи наброски и промежуточные варианты весьма далеки от того, что можно показывать людям. Мой процесс хаотичен, включает множество итераций, вариантов и вариаций, попыток и провалов, а окончательный результат нередко основан на парейдолических 1Зрительная иллюзия, когда мозг видит осмысленные изображения, лица или фигуры в случайных предметах, например, облаках, узорах на ковре и т.д. иллюзиях. В конце концов в хаосе линий и цветовых пятен я вижу правильный образ и верное направление, но это требует немало времени на поиск. Впрочем, иногда случается прямое и бесперебойное подключение к ноосфере, и я рисую нечто непростое и новое для себя буквально за день. Обожаю такие моменты.
С историями все так же. Обычно мне надо написать в полтора-два раза больше текста, чем пойдет в окончательный драфт. Я нередко веду разведку боем и пишу куски, которые потом безжалостно выброшу. Но иногда и здесь бывают моменты просветления, когда Вселенная смотрит на меня без обычной неприязни, и с первого раза я пишу ровно так, как нужно.
А еще я недавно выяснила фундаментальную истину, которая ни для кого, кроме меня, открытием не станет.
Единственный способ написать большой текст очень похож на единственный способ нарисовать большую иллюстрацию или даже серию иллюстраций. Нужно каждый день находить время, чтобы добавить к работе что-то новое. Одну деталь, несколько штрихов, целый слой, абзац или главу. Сколько ни добавишь — все вклад в большую работу. Этим отличается написание романа от написания рассказов. Рассказы для меня — спринтерская работа. Для романов пришлось учиться новым методам.
Я уже несколько лет рисую черно-белые иллюстрации для американского журнала Analog, и это занятие приносит мне много удовольствия и комфорта, потому что на работу оно похоже меньше всего из всех моих занятий. Когда есть заказ, я просто нахожу хотя бы несколько минут, полчаса в день, чтобы добавить в иллюстрацию что-то новое. К моменту дедлайна происходит волшебство: иллюстрация появляется сама собой.
Этот опыт и челленджи вроде «Инктобера» 2Месячный марафон для художников, когда нужно каждый день рисовать пером, тушью или чернилами и выкладывать рисунки в социальные сети с хэштегом inktober. научили меня, что из малых действий может сложиться что-то значительное. Очень важный при написании романа подход.
Что касается влияния на тексты сценариев, то тут есть любопытный дисбаланс. Удивительным образом навыки работы с художественным текстом и писательский опыт нередко сценаристу скорее мешают: слишком много метафор, слишком много ремарок, слишком много текста, слишком тучные диалоги, множество разнообразных «слишком».
А вот навыки, необходимые для успешной сценарной работы, будут полезны и писателю: упорядочивание работы над большими проектами, планирование, ясная драматургия, стремление к значимости каждого эпизода, диалоги — и многое-многое другое.
В фантастике нередки случаи, когда резонансные романы вырастают из повестей и рассказов. Братья Стругацкие использовали свои ранние новеллы в книге «Полдень, XXII век», Брэдбери положил в основу романа «451 градус по Фаренгейту» повесть «Пожарный», примеров полно. Не возникало у вас искушения проделать что-то такое с вашими текстами малого и среднего формата? Рассказать еще одну историю, показать тех же героев в изменившихся обстоятельствах, просто вернуться в тот же фантастический мир?
У меня удивительным образом происходит скорее наоборот. Некоторые мои рассказы — часть недописанных (надеюсь, пока) романов. И изначально были задуманы именно так. Самый очевидный пример — «Лайошевы пчелы». Этот рассказ был написан как одна из вставных историй для романа, над которым я работала несколько лет назад —тот самый мифопанк, который я упомянула выше. Если я когда-нибудь допишу этот роман, «Лайошевы пчелы» непременно вернутся на свое место и обретут в контексте романа дополнительные слои. Пока же, сами по себе, они похожи на незамысловатую притчу. Зато по тексту можно, наверное, строить какие-то теории о сути недописанного романа.
Второй пример — «Морфей». Это небольшой сновидческий хоррор в декорациях позднего СССР. Сновидческий — потому что большая часть сюжета разворачивается во сне Егора, главного героя. Но поскольку Егор практикует осознанные сновидения, в этом сюжете куда больше структуры, чем в обычном человеческом сне. «Морфей» изначально задумывался как часть романа, в котором в декорациях позднего СССР школьники сталкиваются с потусторонней сущностью, обитающей в подвале кооперативной пятиэтажки.
Есть и третий пример — повесть «Змееносцы». Наверное, «Змееносцев» можно назвать спин-оффом романа (и аудиосериала) «Юрга». Или наоборот.
«Змееносцы» — повесть, собранная из четырех сюжетов. Сидя у костра старик Хорхе рассказывает пастухам истории, которые охватывают множество эпох и уровней организации материи. Действие происходит на Илионе — планете системы Крон.
«Юрга» — роман, собранный из нескольких сюжетов со сквозными персонажами; сплетение этих сюжетов собирается в единую метаисторию. Действие происходит на Юрге — небольшом спутнике планеты Илион в системе Крон.
Кроме общей вселенной, у этих двух текстов есть и другие пересечения, но ни один из них не следует из другого. Они существуют параллельно.
Вас переводят на иностранные языки, от английского и китайского до польского и венгерского, регулярно печатают в американском НФ-журнале «большой тройки» Asimov’s Science Fiction, из пяти ваших книг одна издана в Италии в формате билингвы, еще один сборник только что вышел в США на английском. Как вам кажется, что делает вашу прозу столь привлекательной для зарубежного читателя? И поделитесь лайфхаком: куда бежать и что кричать молодому писателю, чтобы добиться таких результатов?
Не думаю, что могу дать какой-то осмысленный и тем более полезный ответ на этот вопрос. Я — статистически незначимый и не слишком выдающийся экземпляр; к тому же наблюдаю сама себя изнутри, а не снаружи, а значит, мои наблюдения по умолчанию необъективны. Может, за мой жизненный путь отвечают особо мрачные древние боги — и это многое объяснило бы. Может, мной тайно руководит кот (его зовут Чехов, и это не может не сказаться на его наклонностях и талантах). Или я с редкой ловкостью использую в своих текстах двадцать пятую букву (кстати, для русского алфавита это буква «ч», и она действительно мне очень нравится; она нравится мне настолько, что я так и не смогла, как ни пыталась, придумать другую фамилию для главного героя своей повести «Симаргл»).
Короче, я не уверена, что сам автор, успешный или не очень, может дать осмысленный ответ на такой вопрос. Кто-то не ответит из патологической честности, кто-то из скромности. Возможно, есть смысл спрашивать авторов состоявшихся, укоренившихся в культуре и достигших по меньшей мере семнадцати вершин. Но и тогда нет гарантии, что вместо откровенного лайфхака они не дадут вредный совет — причем даже не из коварства, а для отвращения от неприятной участи еще не совсем потерявшегося в буквах человека.
Если чуть серьезнее, мой скромный путь публикаций — путь случайностей и множества прекрасных людей, которые почему-то мне помогают. В таком контексте лайфхак прозвучит максимально бесполезно, как новогоднее пожелание: никуда не бежать, ничего не кричать, а писать то, о чем горит сердце, и пусть вокруг вас будут хорошие люди.
на наш телеграм-канал