(Не)важные тексты
Татьяны Худяковой

Страх не всегда съедает душу, иногда он ее лечит. Представьте тривиальную картину: вечер трудного дня, ваша несчастная голова измучена рабочими вопросиками и думскроллингом. Вы до отвала начитались в соцсетях и о том, что нашему миру осталось жизни максимум на неделю, и о том, что где-то далеко на озере Чад уже выполз на свет божий очередной смертоносный микроб, и о том, что наука установила несовместимость огурцов с помидорами вплоть до летального исхода. Кроме того, в эти последние для человечества дни вокруг совсем не осталось нормальных людей (кроме вас), а по земле рыщут одни лишь хищные тарелочницы и семенят капризные сыночки-корзиночки.

Короче говоря, вы устали, вас терзает тревога, мысленная обезьяна скачет внутри вашей головы. Как ее унять? Кто-то забудется с лучезарной «Эмили в Париже» или проверенным «Сексом в большом городе», кто-то, как в густой траве, пропадет с головой в «батиных» романах про мертвых усатых генералов, кто-то перенесется в мир дорам, населенный красивыми и вежливыми наследниками богатых, но жестоких семей. Но огромная, если не бо́льшая часть измученных интеллектуальной поденщиной (да и просто жизнью) предпочтет усыпить свой разум с помощью старого доброго кошмара. Ведь что может быть приятнее, чем наблюдать, как за кем-то гонится неведома зверушка из ада и этот кто-то не ты. Благодать! В конце концов, не будем забывать, что одна из самых уютных книг для чтения осенью посвящена такой вечной теме, как «И кровососы любить умеют» (речь, разумеется, о «Сумерках»).

Есть масса научных исследований, подтверждающих, что хорроры облегчают состояние при депрессии и тревожных расстройствах. И для того, и для другого у нас сейчас масса поводов (хотя нужен ли для этого повод?), так что неудивительно, что жанр ужаса переживает свой ренессанс.

***

Все мы родом из детства, и не только мы, но и наши психотравмы. Так что давайте для начала обернемся назад, к импринтингу, к вечнозеленой и вечноужасной классике. Мой личный список самых страшных текстов в истории человечества, написанных на русском языке, включает в себя три наименования:

«Бездна», Леонид Андреев

Короткий рассказ о том, как тонок, даже в самых возвышенных людях, налет цивилизации. Дайте зверю подходящий момент, ослабьте защиты, и он обязательно выползет из норы, куда его загнали социальные устои.

«Чёртик», Алексей Ремизов

Лубочный мистический хоррор о секте деревенских сатанистов. Жуткая компания из нестареющей ведьмы, тараканомора-ненавистника детей и бывшей монахини (возможно, убившей мужа) пытается вызвать дьявола. Если бы этот рассказ вышел сейчас, современный критик обязательно приклеил бы на него типовую этикетку «русская народная хтонь».

«Шатуны», Юрий Мамлеев

Сомнамбулическая прогулка по искривленному подсознанию маньяка, метафизический кошмар, сумма психопатологий. Вскормленный в советском оккультном подполье густой смесью из Гоголя, Достоевского и Сологуба, Мамлеев написал нечто такое, что, кажется, вообще выходит за пределы литературной игры. Не всякий даже крепкий нервами читатель преодолеет эту кровавую реку, полную чудовищ. Несмотря на это, «Шатуны» гипнотически повлияли (если не сказать, отравили) на уже несколько поколений русскоязычных авторов.

Эти великие тексты, конечно, не втиснешь в узкие жанровые определения, да и к «страшным» их можно отнести разве что по формальному признаку. По большому счету они не столько пугают, сколько выворачивают наизнанку, берут уютно расположившегося в кресле читателя за шкирку и тычут его заспанным лицом в некие гниющие кишки. Людям, когда-либо смотревшим фильм Алексея Балабанова «Груз 200», хорошо знакомо это многогранное чувство.

Но спустимся с эмпиреев в наш родной коричневый век русской литературы. Придется сразу сузить выборку: вселенная чистого жанра чрезвычайно обширна, постоянно расширяется и требует отдельного вдумчивого разговора. В одной только серии «Самая страшная книга» можно заблудиться навсегда, наесться лотоса и с наслаждением забыть обо всем на свете.

Предлагаю сосредоточиться на «боллитре». Ведь о том, что в «страшилку» можно спрятать серьезную литературу и высказывания на самые разные темы, мы знаем еще от патриарха и теоретика жанра Стивена Кинга. Так почему же во времена, когда прямолинейность недоступна, не примерить этот хеллоуинский костюм?

Этот самый патриарх, вернее матриарх,

есть у нас дома.

Правда, пока не до конца понятно, кто именно. В битве за звание «русского Стивена Кинга» сошлись Яна Вагнер и Анна Старобинец. Причем в левом углу ринга есть явное преимущество: Стивен Кинг Яну Вагнер заметил и даже немного благословил (правда, не ее саму, а скорее сериальную адаптацию ее романа «Вонгозеро»). А в правом углу ринга свой козырь: Анна Старобинец дебютировала раньше и заслужила похвалу главного, великого и ужасного критика нулевых Льва Данилкина. Впрочем, нашу болезненную тягу к поиску родства современных русскоязычных литераторов с более маститыми коллегами из-за рубежа или из прошлых эпох, кажется, пора изживать. Обе писательницы знают толк в ужасном и без всякой связи с мэтром.

Анна Старобинец — автор без преувеличения замечательного и замечательно же страшного сборника «Переходный возраст». Одноименная заглавная повесть — недвусмысленная метафора пубертата. Вчерашняя мамина булочка, хороший мальчик внезапно становится злобным, замыкается в себе и полностью посвящает свое интровертное существование поглощению сладкого. Может быть, играют гормоны, а может — некий монструозный подселенец, всякое бывает.

Яна Вагнер — помимо своих основных хитов — автор единственного хорошего рассказа в откровенно неудачном сборнике «Механическое вмешательство». Напомню: AI-евангелистка и писательница Ксения Буржская, которая активно промоутирует использование нейросетей для литературного творчества, попросила коллег написать рассказы с помощью ИИ. Получилось в разной степени плохо, не будем углубляться. Исключением стал текст Яны Вагнер «30–70». Она использовала нейросеть в качестве научного консультанта, пока медленно умучивала своих героев экстремальными температурами. Электронная переписка расставшихся супругов перемежается сухой констатацией процессов, которые сопровождают постепенное поджаривание и заморозку Яниными промптами. Вышло жутко, безнадежно и трогательно, рассказ получил заслуженную премию им. В. Катаева.

Борхес описал в своем известном эссе «Четыре цикла» истории, которые так или иначе пересказываются в разном виде во все времена: осада крепости, возвращение, поиск и самоубийство бога. Попробуем по этой логике (и против нее) составить собственный каталог сюжетов и мотивов современного российского хоррора:

• Герой возвращается в родное захолустье

Один из самых популярных мотивов. «Ихор» Романа Игнатьева. Кашляющий герой по имени Фома нехотя едет в провинциальный Костугай, где вырос и который с радостью покинул. Его там ждут невиданные приключения: мрачный культ в богадельне, бессмертные упыри, колдуны, бандиты и прочие прелести региональной жизни. «Мга» Дарьи Промч — не совсем хоррор, но ужаса там хватает: родные обманом вынуждают героя вернуться в буквальном смысле на выжженную землю, чтобы вместе игнорировать происходящее вокруг. «Семь способов засолки душ» Веры Богдановой — травмированная жизнью в отцовской секте героиня приезжает в родной Алтай, чтобы как следует ретравматизироваться и вспомнить всё.

• Москвич случайно оказывается в захолустье

На первый взгляд мотив похож, но есть нюанс: если в первом случае герой от провинциальных кошмаров только немножко отвык, то здесь — вообще не привык. А потому наивен, напуган, потерян, встретится лицом к лицу со смертью. Воплощен этот троп как нельзя лучше в хитовом дебюте Светланы Тюльбашевой «Лес». Блуждания героинь в карельских соснах среди кровавых мальчиков и мертвых старушек, ужаснее которых только добрые местные жители, спешащие на помощь, отлично иллюстрируют животный страх столичного жителя перед кошмарами Замкадья.

• В захолустье творится что-то нехорошее

Очень странные дела: растерзанные трупы, украденные дети, огородники хранят в гигантских тыквах человечьи души, подозрительные жители готовят какой-то зловещий праздник, деревня населена какими-то жуткими оккультистами. Владимир Березин «СНТ», Надежда Лидваль «День города», Надежда Ларионова «Не воротишься», Анна Лунёва и Наталия Колмакова «Черная изба» и многие другие.

• Неведомое зло учиняет в захолустье беспредел

Травма или страх героя обретают физическое воплощение: сгусток тьмы или чудовище с щупальцами — кого любишь, выбирай. У Надежды Ларионовой в «Не воротишься» отчаявшаяся мать готова скормить монстру половину ПГТ, лишь бы вернуть дочь, а у Анны Пестеревой в «Пятне» героиня оказывается в заложниках у черноты в проклятом старом доме.

• Люди страшнее монстров

Кого лучше встретить в захолустье: мужчину или медведя? Вирусный опрос из тик-тока сгодится и тут. Конечно, медведя, инопланетянина, оборотня, но не милую старушку — божий одуванчик. Какими они бывают и на что способны — читайте у Настасьи Реньжиной в «Бабушка сказала сидеть тихо».

• Лихая година

1990-е и нулевые по-прежнему идеальный сеттинг для разворачивающегося кошмара. Так или иначе это время со всеми приметами и маркерами фигурирует едва ли не в половине хорроров последних лет.

• Фольклорный элемент

Воплощается по-разному: сказовый язык, деревенский антураж, убийства с фольклорным мотивом, как в «Шурале» Даши Бунтиной, или древнее зло, вылезшее из-под земли, как у Андрея Подшибякина в «Последнем дне лета».

• Герой сложной судьбы

Тайны прошлого, семейные проблемы, детские травмы, неустроенность, неудачный брак, безработица, сиротство, непонимание в коллективе — так выглядит примерный стартер-пак типичного героя хоррор-истории. Ему есть что вспомнить и уже нечего терять.

Есть ощущение, что пока наш хоррор неловко топчется на единственной тесной полянке, не в силах вырваться из русских народных Дерри курильщика и оставить, наконец, в покое фольклор, фильм «Солнцестояние» и пресловутые картонки на вещевых рынках. В конце концов, мы живем во времена чересчур передовых технологий и вездесущего искусственного интеллекта, большинство — в больших городах. Так, может, заглянуть в поисках зловещего — куда-нибудь туда?