Фантастические люди
Василия Владимирского
Шамиль Идиатуллин
Профессиональный журналист, писатель. Родился в 1971 году в Ульяновске, окончил факультет журналистики Казанского университета, работал в деловых изданиях Казани, после переезда в Москву возглавлял региональный отдел ИД «КоммерсантЪ». В литературе дебютировал в 2005 году триллером с элементами альтернативной истории «Татарский удар» (вариант названия — «Мировая»). Автор романа-фэнтези «Последнее время», дилогии в жанре хоррор «Убыр», романов «Возвращение „Пионера“», «Бояться поздно», «Смех лисы» и других, сборника фантастических повестей и рассказов «Всё как у людей». Дважды удостоен премии «Большая книга» и премии журнала «Мир фантастики», лауреат Международной детской литературной премии им. В. П. Крапивина и литературной премии «Новые горизонты». Живет в Москве.
В литературу вы пришли вполне зрелым человеком, с массой журналистских публикаций: к 2005-му, когда появился роман «Татарский удар», вы уже занимали солидную должность в «Коммерсанте». Почему вдруг вас потянуло на смежную поляну?
Так я на нее исходно собирался. Я все детство мечтал стать писателем, первый роман — фантастический, про пиратов с лазерами и атомной войной в финале, — лет в восемь начал (и тут же бросил, естественно), а лет в пятнадцать отправлял рассказы в журналы «Юность» и «Парус». Рассказы были, мягко говоря, никакими, так что оба журнала тексты вернули. «Юность» с лапидарной припиской «Не подходит», из «Паруса» же пришло душевное письмо Светланы Шидловской, которая хвалила меня за слог, а также стремление разобраться в сложных проблемах современности — и советовала применить это стремление не в художественной литературе, а в публицистике.
Этот совет, помнится, разозлил меня куда сильнее сухого отказа, потому что примерно то же мне успели сказать и родители, и родственники, и сочувствующие учителя. Я не всегда был готов слушать умных людей, но из вежливости согласился заглянуть в детскую редакцию, которую при заводской газете «Рабочий КамАЗа» сколачивала очень профессиональная и душевная Ирина Баснина. Я довольно быстро влюбился в ее подход к работе и в нормальную журналистику, которая как раз тогда, в разгар перестройки и гласности, прорастала сквозь партийный волапюк, — и следующие пятнадцать лет мало чем, кроме такой журналистики, интересовался.
Я поступил на заочное отделение журналистики Казанского университета (на дневное не успел, потому что пробовал на Ленинградский журфак, получил две четверки и свалил, не дожидаясь результатов: конкурс там был человек двадцать на место), год отработал уже в основной редакции «Рабочего КамАЗа», перевелся на дневное, по рекомендации Басниной, ставшей для меня основным авторитетом, посотрудничал с парой казанских редакций, в одной из которых и закрепился почти на десять лет. Я сдавал по тексту, иногда по два каждый день, плюс редактировал массу чужих материалов и даже собирал телепрограмму с анонсами фильмов и картинками из журналов, стопки которых хранились в моем кабинете в невообразимо сложном порядке. Попутно я писал для разных федеральных газет и агентств, пока не закрепился в «Коммерсанте».
В двадцать пять лет я стал заместителем главреда республиканской газеты, в двадцать девять создал и возглавил местную редакцию «Ъ» — и с ужасом обнаружил, что писать мне больше нельзя. Не редакторское это дело. А привычка-то осталась — не привычка даже, а физиологическая потребность собирать все, что видишь, слышишь и думаешь, в готовые предложения и абзацы, выстраивать их в максимально внятной последовательности и быстро сцеживать в текст, освобождая место для нового материала.
Без сцеживания было худо. Я держался недели две, надеясь, что рассосется, особенно если отвлекаться на небывалые истории. Но одной апрельской ночью 2001 года понял, что не рассосется, что накопившиеся небывалые истории душат меня даже эффективнее, не позволяя ни спать, ни жить. Я тихонько, чтобы никого не разбудить, встал, прокрался к компьютеру и принялся набивать пролог романа.
Писал я его очень долго и бросал неоднократно, то отвлекаясь на личные обстоятельства вроде переезда в Москву, освоения двенадцатичасового рабочего дня или необходимости придумать и написать что-то длинное по службе, то пугаясь прорастания придуманного в реальность (едва я расписал план эпизода ракетного удара по Белому дому, как случился теракт 11 сентября). Но вскоре брался снова — и из журналистской привычки дописывать до финала, и из чувства самосохранения. Так и продолжаю уже двадцать пять лет — и далее, как Аллах решит.
Фантастика «в широком понимании» благополучно соседствует в вашей библиографии с текстами вполне реалистическими: «Убыр» с «Городом Брежневым», «Последнее время» с «До февраля» и так далее. А есть ли какая-то разница в процессе работы над фантастическими и реалистическими книгами? Отбор материала, его организация, сюжетные ходы, ориентация на определенного читателя с его специфическими предпочтениями и кругозором?
Принципиальной разницы нет. И для реалистической, и для фантастической либо мистической истории приходится брать уже существующие рамки — исторические, географические, мифологические, психологические и так далее, — а уже внутри периметра куражиться богато и неожиданно, чтобы самому было интересно. «Чтобы самому» — главное требование, потому что единственный определенный читатель, для которого я пишу, — это я. Предпочтения у меня специфические, кругозор невеликий, характер вредный, а взгляд глумливый. Угодить такому заказчику непросто, но я стараюсь. Приходится читать, смотреть и обдумывать горы источников. Причем сперва-то я старательно ищу, не отписал ли уже кто-нибудь проросшую во мне идею, — не для того, чтобы стырить или, наоборот, избежать повторов, а чтобы технично слиться: мол, тема закрыта, можно не париться, а вернуться к спокойному чтению и смотрению исключительно ради удовольствия.
Если выясняется, что с крюка не сняться, приходится нырять в материал. И да, освоение тонкостей электродугового литья, гопнической моды начала 80-х и кураторства отдела машиностроения ЦК КПСС над автопромом (для «Города Брежнева») либо работы утилизаторов мусора, политтехнологов и провокаторов (для «Бывшей Ленина») не проще и не сложнее изучения особенностей негородской цивилизации, биоинженерии и ударений в языках поволжских финнов (для «Последнего времени») или там влияния низовой мифологии на городские легенды (для дилогии «Убыр»). А отбор и организация материала определяются не столько холодными рассуждениями автора, сколько сюжетом и героями. На которых автор примерно с середины книги смотрит с зачарованным испугом, но повлиять не может почти никак.
Я, во всяком случае, не могу. И давно уже не переживаю, что в текст не влезает процентов девяносто накопанного — и довольно классного, между прочим. Куда больше я переживаю, что получилась, кажется, совсем возмутительная фигня. Каждый раз. И каждый раз удивляюсь, что мне она после второго вычитывания начинает нравиться — и что она нравится кому-то, кроме меня.
С 2021 года вы выпустили три романа, в которых по-разному обыгрывается тема путешествий во времени: «Возвращение „Пионера“», «Бояться поздно» и «Смех лисы». Притом что раньше вас эта тема совсем не интересовала. Что вас вдруг повело в эту сторону?
Как говорится, «вы знаете, просто повезло». Придумались сюжеты в разное время: «Бояться поздно» — больше десяти лет назад, «Смех лисы» — в начале 2018 года, а «Возвращение „Пионера“» — в конце того же года. Писались они в другой последовательности и без оглядки друг на друга. Это я уже задним числом сообразил, что «Смех лисы» получился такой ответкой «Возвращению „Пионера“», местами буквальной. И да, невозможно отрицать, что обе эти книжки про попаданцев, интерес к которым я вроде бы потерял лет тридцать назад. Мне интересно про здесь и сейчас — и не я виноват, что здесь и сейчас куролесит отказ от будущего в обмен на прошлое. Вот про этот отказ я, помимо прочего, и писал.
«Бояться поздно», понятно, не про путешествия во времени, полдня (или четыре минуты), на которые растянулась временная петля, — такое себе путешествие. Но упомянутый отказ и там очевиден: молодые люди раз за разом обнаруживают, что убиты попечением немолодых — и это не просто игра.
В совершенно реалистичном триллере «До февраля», кстати, тоже два временных пласта, да и в других моих книгах, например «За старшего» и «Бывшей Ленина», мины из прошлого срабатывают вполне заметно. Получается, не вдруг меня повело — просто прием стал откровенней.
Сейчас идет волна переизданий ваших ранних романов: в новом оформлении вышел бывший «Татарский удар», ныне «Мировая», «СССР™», «Убыр». А какие свои книги вы бы переписали радикально — не просто восстановили купюры и поправили опечатки, а серьезно расширили или сократили? Или, может быть, есть искушение расширить до романного объема повести и рассказы? Что вообще с высоты вашего нынешнего писательского опыта заслуживает переосмысления?
Я, к счастью, не классик, чтобы раз за разом в соответствии с колебаниями линии партии переписывать «Мол „Северный“». Мне представляется это неспортивным, неинтересным и антиисторичным. Каждая книга, песня, фильм интересны как продукт и срез своей эпохи. Рихтовка их под новое время редко бывает удачной и никогда — необходимой.
А вот переосмысление — как раз необходимая часть писательского дела, во многом состоящего из обдумываний, рефлексий, ревизий и проверок привычных убеждений на разрыв, сжатие и вшивость. Но итоги переосмысления, на мой взгляд, должны отливаться в новые гимны, блюзы и полонезы, а не в перелицовку старых.
Новые песни придумывает тот, у кого старые плохие, это так, — но старые переделывает тот, кто на новое не способен.
«Смех лисы», как мы знаем, вырос из вашей сценарной заявки многолетней давности, хотя в романе от этой заявки, надо сказать, сохранились только следовые остатки. А как вообще строились ваши взаимоотношения с миром кино — мешали, отвлекали или, наоборот, помогали сосредоточиться, стимулировали и вдохновляли?
Это, скажем так, был разнообразный интересный опыт.
Несколько лет назад я начал бы, наверное, ныть и тянуть на кино, представители которого вечно морочат голову, не держат слово, не выдерживают сроков, шикуют не по делу и вкручивают одну лампочку всемером. Сбивание нюха литераторам — едва ли не вековая традиция. Общеизвестен опыт Стругацких, потративших сотни человеко-часов на работу над так никому и не понадобившимися сценариями и заявками к ним, а могли «Дни кракена» или «Белого Ферзя» дописать. Менее известен и более печален опыт других авторов, которые повелись на обещания киношников, забросили работу над книгами ради куда более денежного сценарного ремесла — а в итоге полностью потерялись как писатели и не нашлись как сценаристы.
Теперь я, конечно, так ныть не собираюсь. Не только потому, что продал киноправа уже на пять своих книжек — за деньги, понятно, в разы превосходящие издательские гонорары. И не только потому, что по поводу экранизации, которая, я надеюсь, дойдет до зрителей первой, давно придумал шутку: «Если сериал получится хорошим, я буду говорить: конечно, он ведь по моей книжке, — а если плохим: конечно, не я же сценарист».
Но и потому, что в очередной раз уверился в верности формулы «Делай что должен, и будь что будет».
Любой киношный проект с моим участием ни на какой стадии никак не зависит от меня одного. Я не могу единолично заключить договор на продажу прав, утвердить себя сценаристом, добиться неукоснительного следования сценарию и выхода фильма таким, каким я себе его представляю. И никто из сотен человек, работающих над каждым фильмом, от режиссера и продюсера до осветителя и костюмера, единолично ничего такого не может. Потому что без участия любого из этих сотен кина не будет.
А книга — дело одного (ну, иногда двоих, если речь о соавторах). Над каждой книгой трудятся десятки человек, от редактора и художника до верстальщика и печатника. Без участия любого из них книга будет чуть дальше от читателя — но она будет существовать и будет доступной.
Я должен писать книги — и будь что будет. Должен не потому, что меня заставляют, просят или обещают много заплатить, а потому, что сам так решил. А если за это еще и платят, просят придумать сюжет, который мне до этого расписывать было лень, и нечаянным образом заставляют взяться за этот сюжет самому и сделать из него книжку — то грех жаловаться. Я стараюсь не грешить.
на наш телеграм-канал