Странные книги
Аси Шев

Если вы не знаете, что такое верещатник, так я вам расскажу. Может показаться, что это любой тред в интернете или, может быть, коллективная жалоба собственников в управляющую компанию, но на самом деле это вересковая пустошь. Что не отбирает у слова всех прочих коннотаций. Идеальное название для дружеского чата, где чем сильнее отчаяние, тем смешнее присылаемые мемы.

Термин обозначает явление, а определение раскрывает суть термина. Но по некоторым признакам кажется, будто слова даны нам не чтобы договариваться, а чтобы спорить. Слышите сухой треск и звук рвущейся ткани? Это некоторые герои (вернее, их авторы, но еще чаще — читатели и счи́тыватели смыслов) пытаются переписать код неудобной реальности, ломая стереотипы и срывая покровы. Переставляют, удваивают или убирают буквы в словах (кажется, я повторяюсь, возвращаясь к «Дневнику погоды» Конакова). Писатели создают новые территории смыслов, для которых изобретают собственный шибболет.

NB У шибболета — речевого пароля для распознавания чужаков в земле чужой — тоже несколько определений. У англичан это пережиток, осколки прошлого. У американцев — маркер (не только речевой!) принадлежности к определенному кругу.

«Минус вайб», — скажет зумер в оверсайзе. «Така фигня, малята», — одергивая клетчатую байковую рубашку, согласится тот, кто уже не бумер, но еще не миллениал.

Мы постоянно нагружаем повседневность дополнительными смыслами, часто без особой необходимости. В детстве мир широк, непонятен и прост одновременно: вот солнечный круг и небо вокруг, вот елки-палки — очевидные деревья, тут же двухмерные человечки заходят в кривоватый прямоугольник, в их тонких, лишенных пальцев руках змеится волнистая линия. Взрослая я пытаюсь разгадать рисунок дочери, как бывший педагог, тревожно вглядываясь в признаки подавленности или недолюбленности, осторожно спрашиваю: «Это что-то про зоопарк?» — «Интернет тянут», — не без удивления моим тугоумием объясняет тогда еще четырехлетка. Сейчас она почти вчетверо старше и уже сознательно изумляет меня герменевтическим кругом своих изобразительных опытов. Ее терминосистема оперирует палитрой и светотенью. Впрочем, накрутить меня несложно, я сам накручиваться рад…

Мы, писатели, любим странные определения, которые, прикрываясь бартовской «Смертью автора» и собственным пониманием структурализма, сбрасываем под ноги читателей, как Царевна-лягушка шкурку. Если подходящих слов не найти — мы их придумываем. Например, «Стрессэнергосбыт» — идея, как будто лежащая на поверхности: похожим механизмом пользовались в одной там мультяшной корпорации, направляя силу детского страха на нужды монстронаселения. Но писатель Сергей Каменков-Павлов выстраивает систему не для индустрии развлечений, а для мануфактуры души. Ничего так (при поддержке рекордно высоких показателей кортизола) не питает человеческий экзистанс, как стресс. Вот автор и предлагает экологичную альтернативу углеводородной игле. Почти все герои его сборника пересобирают свою картину мира, опираясь на внутренний язык. И не всегда задействуют привычные кирпичики речи: «В начале было Слово. Точнее, не слово, а два символа — единица и ноль. Бинарный код». (А я и людей таких знаю, могу добавить я, жена кодера, мать физика. Бинарный код нашей семьи: технари и гуманитарии, баланс держится на переопылении тезаурусов).

Читая чужой культурный код, что мы выискиваем чаще: фичи, чтобы распознать своих, или баги — чтобы в интернете снова и снова кто-то оказывался неправ? Просто увлекаемся бытовой криптографией? Можно ли преломить судьбу — любимый, кстати, спорт персонажей, — заменяя кусочки кода? Вот героини Веры Сороки из рассказа «Звезда „Мишлена“» попробовали на себе магию, принцип которой работает так же, как кроссовки Abibos с маркетплейса. Может быть, глобальный социальный капитал бывшая сотрудница столовой и актриса-неудачница не сколотили, но звезду мышлена, которую нарисовала для них дочь случайной гостьи, получили. И это была лучшая награда, хоть и не в международной классификации.

Потому что смыслы все чаще живут отдельно от слов — сепарируются, как подростки. Иногда стучат дверями. Иногда приезжают в выходные или на редкие праздники. Бывает, звонят или пишут. Но часто утрачивают связь, и получается, что «мальчик склеил модель в клубе» знаком и нам, и бабушкам, но вот модели и клубы разные. Мальчик может быть один и тот же, кстати. И вырос он в персонажа, который мог стать автогероем «Сциапоники». Экопоэт Илья Долгов проводит мысленный (и вполне мыслимый) эксперимент: «Если бы те дела и вещи, которые мы называем техноискусством (или биоискусством, или научным искусством), носили имя не из двух родительских половинок, а другое, отклоняющееся, неожиданное? Я сравниваю — в мыслях, чувствах, отношении — названия „органическое земледелие“ и „пермакультура“. Первое понятно, приятно и как будто закрыто, предсказуемо, бродит в растерянности между „о“ и „з“. Второе — пермакультура — замутнено, вызывающе, неудобно, берет отовсюду понемногу и напитывает этими крошками знаний и приемов новое маленькое чудовище — как выяснилось спустя десятилетия, очень даже жизнеспособное и норовистое». Кажется, на глазах изумленного читателя происходит то, что граф Калиостро называл материализацией чувственной идеи. Автор объединяет эксперимент по выращиванию лопухов и заметки о жизни, вселенной и всяком таком, но преимущественно о растениеводстве, от которого осталось теневодство, оно же тенеделие. Тайная жизнь теней, словом. Теневая сторона квартиры для тайной охоты к выращиванию, например рассады. Мы находимся здесь (это плюс вайб или минус?).

Попробуем разобраться: теневая сторона, когда речь не о возделывании сада на подоконнике, насколько это нормально. Определение термина «теневой» к каким коннотациям отнести? Юнгианцы бы заметили: вы так говорите, как будто это что-то плохое. Но к юнгианской Тени маленького африканского зайца все же вопросы преимущественно нравственного толка. То, что у нас трусишка-зайка-серенький и обманутый владелец лубяной избушки, на соседнем континенте лукавец и трикстер, из-за которого люди хрупки и смертны. К слову, эти же люди холодные ночи, согласно антропологу Константину Михайлову, измеряют в собаках: комфорт путника во многом зависит от того, сколько друзей меньших прижимается к нему во время ночлега на пленэре.

Скажи мне, кто твой друг, и какой-нибудь бойкий юноша, говорящий речитативом, скажет, кто твой бро. А вот, кстати, если это будет житель деревни Мацяо, то между бро и братулей воздвигнется широкая, как Великая Китайская стена, принципиальная разница. Составитель «Словаря Мацяо» Хань Шаогун пишет:

«…в Мацяо и его окрестностях довольно редко употребляются женские термины родства, в большинстве случаев женщин называют так же, как и мужчин, добавляя к соответствующему термину уменьшительный суффикс. Уменьшительные суффиксы намертво приросли к женщинам, как будто женщины и есть маленькие люди».

Так что я твоя братуля, мой невидимый читатель. Как говорил петербургский браток из интеллигентной семьи, он же герой романа Ануш Варданян «Не ссорьтесь, девочки»: сестра — ты мне совсем как брат. Вот и я, двуликий нарратор Смысловой, несущий ни в чем не повинным людям неформатные книги, излучающие вечное сияние утешительно чистой странности, чтобы между нашими системами терминов и определений образовалась незримая связь.

А там и разрастемся, как верещатник, создавая собственные территории смыслов.