Откопанные стюардессы
Галины Юзефович

Жанровая литература в своем исконном виде — вещь неамбициозная. Подобно недорогому готовому платью прежних эпох, в первую очередь она ориентируется на соображения практичности, а не моды или престижа. Крепкий сюжет, функциональные герои, ясный язык без излишеств, простые лекала, ровные швы — вот вам рецепт добротного детектива, хоррора, приключенческого или любовного романа. И если автор хорошо справился с задачей, его тексту буквально сносу не будет: он может почти без потерь пережить и своего создателя, и свою эпоху. Там, где «серьезные» книги, написанные с прицелом в вечность, нередко ветшают и осыпаются, их скромные жанровые сестры, напротив, цветут благородным винтажным цветом. Более того, порой сквозь простенькие кунштюки и формальные приемы с годами проступает нечто, самим автором не предусмотренное, но в силу этого едва ли не более ценное: дух времени в максимально чистом и незамутненном его виде; тончайшие флуктуации языка (знали ли вы, что в XIX веке слово «вуаль» склонялось по мужскому роду?); элементы быта, слишком прозаичные для «высокой» словесности, но вполне годные для литературы этажом пониже…

Едва ли даже самые дерзкие поборники новизны рискнут упрекнуть Эдгара По, Артура Конан Дойла или Роберта Луиса Стивенсона в том, что те устарели, — что уж говорить об Агате Кристи, сюжеты которой до сих пор беззастенчиво перелицовываются и эксплуатируются сегодняшними авторами. Но так ли хорошо сохраняются тексты за пределами общепризнанного списка жанровых шедевров? Раскопки на книжных антресолях, произведенные отечественными издателями в последние годы, показывают, что в целом да — во втором-третьем литературном ряду любознательный читатель тоже найдет чем поживиться.

Эдвард Фредерик Бенсон.
Ужас в ночи.
М.: АСТ, 2025. Перевод С. Харитоновой
Первая публикация — 1912 год

Черные зайцы в шотландских горах — совсем не то, чем кажутся, и горе незадачливому охотнику, дерзнувшему пролить их кровь. 

Призрачный катафалк, беззвучно тормозящий перед домом ясной ночью, пророчит беду — но вместе с тем дарит шанс ее избегнуть. У камина в галерее загородного особняка так весело и спокойно днем, но не стоит задерживаться там после заката, в час, когда силы зла властвуют безраздельно. Слияние с природой, растворение в ее солнечной гармонии дарит вечную молодость и радость бытия, но однажды адепту культа Пана придется столкнуться и с темной, губительной ипостасью своего божества. В мрачных норах на альпийских склонах таятся жуткие волосатые твари, встреча с которыми может надолго лишить случайного лыжника сна и аппетита. Бесстрашный ученый, бросающий вызов тайнам загробного мира, рискует разбудить силы, над которыми сам не властен…

В своих рассказах Бенсон словно бы собирает мистическое бинго — от снежного человека («Рог ужаса») до некромантии («На могиле Абдул-Али»), от оборотней («Охота в Ахналейше») до вампиров («Комната в башне») и от древних культов («Человек, который зашел слишком далеко») до ужасов науки («И мертвые заговорили»). Все же, несмотря на честное, порой едва ли не механистичное следование жанровому канону (не все рассказы, вошедшие в сборник, хороши одинаково, и наряду с шедеврами есть в нем и вещи откровенно проходные), автор явно не ставит перед собой задачи по-настоящему напугать читателя. В тот момент, когда мы уже готовы в самом деле испытать душевный трепет, Бенсон резко повышает уровень иронии или каким-то иным способом сбивает эмоциональный накал.

И это не случайно: тексты Бенсона определенно противятся однозначной атрибуции и отказываются укладываться в рамки одного конкретного жанрового канона. В сущности, «Ужас в ночи» — это занятный кроссовер, в котором мистика органично сочетается со старой доброй прозой о высших классах — специфически британским подвидом литературы, представленным такими именами, как Пелам Гренвилл Вудхаус, Нэнси Митфорд и Ивлин Во.

На манер Берти Вустера и его обаятельных друзей-бездельников, герои Эдварда Фредерика Бенсона бесконечно гостят друг у друга в загородных поместьях, охотятся и удят рыбу, катаются на коньках и играют в крикет, зиму проводят в Египте или Швейцарии, лето — в Шотландии и Италии, а весну — в Лондоне. Они почти не работают (во всяком случае, точно не работают ради денег), путешествуют с целым штатом прислуги, состязаются в остроумии, устраивают спиритические сеансы, строчат друг другу письма и в целом ничего — включая паранормальные явления — не принимают в полной мере всерьез. Мелькнув в одном рассказе на периферии, в другом персонаж возвращается уже в статусе протагониста для того, чтобы в третьем мы между делом узнали, что он навсегда уехал из Англии, удачно женился или, напротив, умер при загадочных обстоятельствах.

Вся эта плотная вязь родственных связей и дружб, совместных каникул и развлечений создает внутри книги Бенсона мир надежный и обжитой, просторный, но вместе с тем обозримый, и легкое дуновение иномирного в нем лишь подчеркивает, оттеняет эти его фундаментальные свойства. Истинные ценители жанра болезненно реагируют на слово «уютный» в одном предложении со словами «мистика» или «хоррор» (считается, что «уютность» — примерно худшее, что можно сказать о книге, которой надлежит быть страшной). Однако когда речь идет об Англии рубежа XIX и XX веков, для многих ставшей воплощением самой идеи уюта, пожалуй, этот подход нуждается в корректировке. Поэтому скажем не таясь: да, несмотря на жутких йети и оживающих покойников, «Ужас в ночи» — одна из самых уютных книг, которые только можно себе вообразить.

Кэтрин Луиза Пиркис.
Исчезнувшая без следа.
М.: Яндекс. Книги, 2026. Перевод А. Глебовской

Начинается, впрочем, «Исчезнувшая без следа» вполне канонично. Однажды погожим летним днем юная и прелестная Эми Уорден, любимая дочь мистера Стивена Уордена и объект едва ли не религиозного преклонения со стороны двух лучших женихов округи — атлетичного сына викаря и утонченного интеллектуала-баронета, выходит из родительского дома и пропадает. Безутешные родители назначают награду и зовут на помощь лучшего сыщика Скотленд-Ярда, а недавние соперники торжественно клянутся забыть вражду и объединить усилия в поисках девушки.

Однако все тщетно: многообещающий след, тянущийся от горничной Эми, обрывается вместе с собственно жизнью горничной, а после потенциальные подозреваемые и свидетели начинают умирать с такой завидной скоростью, что героям остается уповать исключительно на счастливый случай. Который, разумеется, не замедлит прийти к ним на помощь: шляпка, повисшая на дереве у ручья, письмо с незнакомого адреса, исчезнувший и загадочным образом вернувшийся на палец владельца фамильный перстень, — и вот уже цепочка удивительных совпадений ведет отца Эми и верного баронета (сын викаря быстро сходит с дистанции) в дикий край на границе Франции и Испании навстречу будоражащим воображение тайнам семьи Уорденов.

«Исчезнувшая без следа» впервые вышла в 1877 году, когда самым модным жанром в британской литературе был вовсе не классический детектив, а так называемый сенсационный роман. До воцарения на коммерческом Олимпе Конан Дойла с его дедуктивным методом оставалось ровно десять лет, пока же бал правили такие спорные с точки зрения рафинированного вкуса книги, как «Дом у кладбища» Шеридана Ле Фаню, «Тайна леди Одли» Мэри Элизабет Брэддон и «Женщина в белом» Уилки Коллинза.

Именно характерные черты сенсационного жанра и определяют в первую очередь композиционные, стилистические и прочие особенности романа Кэтрин Луизы Пиркис. Гротескный, почти комичный драматизм, бесконечные смерти, наступающие в силу максимально вздорных причин (самый частый диагноз — «мозговая горячка»), неправдоподобное нагромождение случайностей, грубоватый экзотизм и роковые (буквально «испанские») страсти на разрыв аорты — все это и правда никак не позволяет без зазрения совести отнести «Исчезнувшую без следа» к рациональному и строгому детективному жанру. Но это же добавляет книге Пиркис ни с чем не сравнимого старомодного очарования.

Нет, логичной развязки не будет (зато будет много головокружительных сюжетных поворотов, обмороков, слез и чудесных исцелений), а все, что мы доверчиво принимали за намеки и улики, на поверку окажется декоративными виньетками и рюшами.

 Но, отключив рациональную критику и должным образом рекалибровав свои ожидания, мы можем получить от романа Пиркис абсолютно детское, концентрированное и бесхитростное читательское удовольствие. Если вы давно ощущали, что вам недостает истории, прямо-таки созданной для пересказа шепотом после отбоя в пионерском лагере или, как вариант, для чтения в постели с высокой температурой и больным горлом, то «Исчезнувшая без следа» — ровно то, что вам нужно. И единственное, о чем можно пожалеть, так это о том, что в нашем коллективном детстве у нас ее не было.

Вера Микулич (Лидия Веселитская).
Мимочка.
М.: Азбука, 2025
Первая публикация — 1892 год

Так начинается самая известная повесть русской беллетристки Лидии Веселитской, в последней четверти XIX века выпускавшей под псевдонимом Вера Микулич книги «для дамского чтения». 

Конечно же, дальше бесприданницу Мимочку ждет первый восторг от роскошной жизни (как славно разъезжать по европейским курортам и покупать все, чего душа попросит!), разочарование в браке, грехопадение (для этого автор предусмотрительно отправит свою героиню на воды в Кисловодск и Железноводск), еще одно, и еще — совсем уж какое-то глупое, а после непрошеная и безответная настоящая любовь, к которой пустышку Мимочку жизнь определенно не готовила. 

В промежутках же — неизбежное, как фигуры в котильоне, рождение совершенно ненужных ей детей, пикники и журфиксы, компульсивный шопинг, препирательства с назойливой maman, французские романы, модные доктора, светские визиты, комнатные собачки и салонная болтовня — словом, жизнь пустая, поверхностная и никчемная.

Вера Микулич — из тех авторов, которым вовсе не даются персонажи не только положительные, но даже просто сколько-нибудь симпатичные. Поэтому хороших героев в повести нет: сколько бы мы ни пытались, нам не удастся полюбить ни саму Мимочку, ни мужа ее, ни мать, ни любовников, ни даже романтичную и прекраснодушную кузину Ваву или счастливую соперницу Мимочки в любви, умную и решительную Ольгу. Впрочем, отсутствие подлинно положительных персонажей уравновешивается отсутствием персонажей по-настоящему отрицательных. Микулич неизменно снисходительна к порождениям собственной фантазии: все герои выходят у нее слабыми, безвольными, мелочными, но никогда не злокозненными и почти всегда забавными. Взгляд писательницы зорок и внимателен, но не суров.

Вообще, несмотря на очевидное знакомство автора с «Мадам Бовари» и «Анной Карениной», «Мимочка» — книга удивительно смешная и легкая, по крайней мере на первых порах. Описывая ухищрения несостоявшегося жениха героини, ищущего повода расторгнуть помолвку, теорию и практику флирта на водах или методы воспитания детей в богатых семьях, Микулич обращается к тем же слоям русского языка, что и Антоша Чехонте, Аркадий Аверченко или Надежда Тэффи, и делает это с безупречной элегантностью и чистотой. Стремление обличать, бичевать и воспитывать писательнице чуждо: ее повесть — это своего рода каталог социальных типов и коллизий пореформенной России с остроумными авторскими комментариями и ремарками. Не раскатистая экзистенциальная драма, как у Флобера или Толстого, а ироничный водевиль.

Все это, однако, меняется в последней трети. Сегодня «Мимочка» издается как единая книга, хотя в действительности она состоит из трех публиковавшихся отдельно частей — «Мимочка невеста», «Мимочка на водах» и «Мимочка отравилась», причем последняя из них написана в 1893 году, через десять лет после первых двух, и радикально от них отличается. Что-то неуловимо поменялось в общественном запросе, в воздухе отчетливо веет политическим протестом и культурным декадансом, и, как многие коммерческие авторы, чуткая к такого рода переменам, в завершающей главе своей повести Вера Микулич резко решает взять нотой выше. От добродушной иронии писательница, словно спохватившись, взмывает к обличительной сатире, что, помимо прочего, приводит к озадачивающей трансформации уже известных нам персонажей: так, например, хлопотливая maman предстает чудовищем, равнодушным к страданиям простого народа (надо ли говорить, что о народных страданиях в этой точке мы слышим от Микулич впервые).

Назвать эту внезапную смену регистра большой авторской удачей не повернется язык — пожалуй, оставь Микулич Мимочку нежиться в объятиях очередного случайного любовника, ее повесть от этого сильно выиграла бы (поучительный пример того, что авторам, мастерски работающим на ниве жанра, вовсе не всегда следует стремиться ввысь). Однако, если вынести за скобки последнюю — увы, не слишком удачную — треть, следует признать, что «Мимочка» крайне органично вписывается в пантеон русской литературы конца XIX века, заполняя некую важную лакуну в нашем ее понимании. 

Не полноправное божество — большое или малое, но милая нимфа, проказливая, наблюдательная и смешливая.