Странные книги
Аси Шев

Скованный антициклоном автодорожный город встал намертво. Зато электричке с мордой заиндевевшего мастифа нипочем этот косплей блокбастера «Послезавтра». Она вгрызается в подмосковный мороз, выдыхая миллионы сверкающих на внезапном, болезненно ярком солнце пылинок.

Мысли перестукиваются и звенят, как сосульки. Я уже недели три думаю ледяными метафорами, они снятся мне, видятся между строками недочитанных книг и недописанных рецензий. В новогоднюю ночь, плавясь в 40-градусном гриппе, читала «Жажду зимы» Бруннера, и неизвестно, что помогало сильнее — сложный коктейль походящих на плацебо лекарств или набор нетривиальных фактов, собранных автором.

Зима как приключение в наблюдениях — моя Римская империя в этом сезоне.

Малый ледниковый период — мы все еще расхлебываем его последствия, хотя пара веков прошла. Даже нынешняя странная зима с теплым ноябрем, темпераментным декабрем и чихающим почти беспрестанными буранами январем — это во многом о нем, как ни парадоксально. Впрочем, из точки, в которой я пишу этот текст, еще неизвестно, увидел ли сурок Фил свою февральскую тень. За мутноватым балабановским окном электрички демонстрируют чистых Брейгелей. Во всей этой мерзлости хочется побыть особенной, конечно, пострадать в стылое стекло, которое теперь дома и морозными узорами не зарастает, потому что стеклопакет. Но все уже было, было, было в стране, в некоторых частях которой лето — это такая зима, в которой просто мало снега. А что там у соседей по температурному режиму?

В «Жажде зимы» разнообразного опыта наблюдений намного больше, чем снежного чувства хюгге, но и все куда суровее, чем ощущается в отапливаемой городской квартире. Катание на коньках по затянутой льдом Темзе (а перед этим кризис феодального строя); Гольфстрим выказывает неровный темперамент, из-за чего Гренландия погружается в вечную мерзлоту; зачинаются зимние виды спорта, крестьянам ничего не остается, как торжествовать, на дровнях обновляя путь, пока дворяне развлекают себя долгими темными вечерами немного интригами, политическими и матримониальными, немного околонаучными экспериментами, немного искусством. Кому выживание, кому приключение, кому «Великолепный часослов», а кому мемы для «Страдающего Средневековья», малые Брейгели и другая мировая классика. Исследование Бруннера как будто разрешает если не полюбить зиму, то смириться с ее неизбежностью, принимая сезонные холода как кластерный феномен: вот вам городская легенда или даже привычка, вот цитата, вот занятный факт или совпадение, а вот еще была такая история (правда, там, кажется, почти все погибли, но смотрите-ка: вот в этой многие выжили и сложили об этом дивный эпос). Brace yourselves, winter is here, перефразируя одного несчастливого героя другой книги о противостоянии льда и пламени.

Brace yourselves, winter is here,  перефразируя одного несчастливого героя другой книги о противостоянии льда и пламени.

Вспомнив о недопетой писателем, но перепетой сценаристами песне про белых ходоков и огнедышащих драконов, незаметно для себя перескакиваю на мысли о Франко Арминио, который, кажется, знает толк в последних приветах с того света ^{1Франко Арминио «Открытки с того света»(Ad Marginem, 2013. Пер. Геннадия Киселева).} и «Малых святостях». Я люблю эти книжицы: по афоризму на страничку, имейте в виду для следующих святочных гаданий. Перелистывая, говорю себе: давай, магическое мышление, удиви — открываю на любой странице, узнаю, чем сердце успокоится. Сейчас-то сердце беспокойно сжалось от «зимы в сердце, на душе вьюге» и клацающего зубами соседа по вагону, а вчера, когда текст не писался, лукавый Арминио подсказал: «Свято вместе раздувать огонь едва завязавшегося романа». И увы мне, это все профдеформация, конечно — я подумала про novel, который все не дотащу до финала, он меняет скорость, что твой Гольфстрим в малый ледниковый период, а не про romance, а то и целый affair, который наверняка имел в виду философствующий итальянец.

В рассуждениях этих чувствую себя героем «Дневника погоды». Алексей Конаков, правда, замкнул на своего чудаковатого героя целый Петербург со всеми его ноябрьскими болотами и трамваями, удвоил его согласные там, где не надо, а где надо, добавил ему семейной драмы, превратив отношения в «целомудренное шибари», наделив проклятием (или даром?) вечного наблюдателя: «Погода — наш самым любимый мультфильм, главное развлечение внутри ежедневности и позднего капитализмом» ^{2Да, да, такое вот согласование. Это вы еще не видели «вещщи» и «облохмотки». Если вы не рептилоид, конечно, и сами так пишете.} . За неимением семейной драмы, наблюдаю за движущимися картинками в приложении, где над интерактивной картой еще месяц назад раскрывались зонтики, а сейчас сплошь вихри со снежинками и можно посмотреть глубину снега (дома в Подмосковье 57 см, а на работе в Москве почему-то уже 59).

Дышу на стекло, рисую в тающем пятне моего тепла зонтик. Читал ли пасмурный автор (или его герой) сумеречного Павла Улитина? Кутаясь в старомодный свитер с воротом как у шестидесятников, студеными академическими вечерами литературовед и критик Конаков наверняка припадал к советскому андеграунду. Лирический герой Павла Улитина тоже ведь ведет дневник, сотканный из выхваченных поцарапанной линзой сценок и натюрмортов. Неведомый Макаров чешет затылок, сплетничает о коллегах и персонажах прочитанных и полузабытых книг, рассуждает о погоде и об инопланетянах, наблюдает эту жизнь, страница за страницей переживая метафизическое приключение внутри осознанного одиночества: «Своя трепотня — это всегда глубокая мысль». Приятно с умным человеком поговорить-то. Только зябко в остывающем вагоне.

Что там по хюгге? Достать зефир и плакать в какао?

До моей станции еще два сантиметра глубокого снега и несколько сливающихся видов из окна. Конаков, конечно, не первый вложил в своего персонажа уверенность, что можно пересобрать знакомые звуки и получить на письме слово «вечность» совсем не таким, какое ожидает читатель. Обэриуты так делали, Денис Осокин, Людмила Петрушевская. Или вот Владислав Отрошенко, когда не сочиняет анекдоты про Гоголя. Обитатели его (не Гоголя, Владислава) «Околиц Вавилона», зибурцы, пошли дальше инуитов, как только не называющих снег. Отрошенковские наблюдатели, живущие в жарком Вавилоне, как бездонный мешок, набили свой язык восьмьюстами миллионами слов, разными, как снежинки, такими же неповторимыми. Впрочем, у их соседей по региону емкое «я» произносится как «биёчхильмосавирбаабаша». Никогда не перечитываю эти главы вслух — боюсь ненароком вызвать качивикэснакбуйдовирского демона. Правда, я пытаться произнести это буду столько же, сколько «Иволга», вынырнув из серебристых лесополос, тащится по сероватой промзоне, — оставшиеся станции.

Мысли перестали звенеть. Нахохлились и раздулись, как зимние голуби, превратились в печальные грязноватые шары. Пытаясь взбодрить их, напеваю сама себе: «Пошел, Вавилон, Вавилон, пошел вон, ты ревешь как раненый слон.» — и понимаю, что захохотала вслух. Один там Слон-бард тоже поет не к месту и упивается собственной прекрасностью в детской книге, которую мне подарили на Новый год. «Поход к мандрагорам, или История о льве, слоне, жирафе и еже, который хотел стать совой» — детская пьеса-притча, каждого из героев которой я могу применить почти к любой своей творческой субличности. Вообще, эту героическую историю, расписанную по всем спринтам мономифа, надо прежде всего видеть — она нарисована в милой наивной манере, близкой детям, а взрослые в теме заулыбаются, уже глядя на обложку: на ней герои мемов «Страдающего Средневековья». Ах, что же это? Ими начала, ими заканчиваю, а вот уже моя станция: куплю какао и обязательно сделаю запись в дневнике о том, как наблюдала чужие приключения, читая странные книги, что толкутся потом в моей голове, выплескиваясь впечатлениями.