Несгорающий Коринф
Виктора Сонькина

Осенью 1771 года Москва пережила одну из последних великих эпидемий чумы в истории Европы: за несколько месяцев умерли десятки тысяч человек, толпа растерзала архиепископа, а спасителем города объявили фаворита императрицы. Эта история — о болезни, о власти и о том, как ведут себя люди, когда им страшно.

Болезнь, которой не нужен человек

Недавно по всем средствам массовой информации прошла новость о том, что 28-летняя лаборантка Иркутского научно-исследовательского противочумного института Сибири и Дальнего Востока поступила в местную Шелеховскую районную больницу и умерла. Официальные лица утверждают, что ничего катастрофического не случилось, что это была «пневмония неустановленной этиологии» (не очень успокаивающее объяснение), — но мемы о всадниках Апокалипсиса распространились по сети мгновенно, президент Трамп сообщил, что следит за ситуацией «очень внимательно», а популярность поискового запроса «чума» выросла почти в четыре тысячи раз.

Чтобы поместить происходящее в контекст, стоит вспомнить о последнем на сегодняшний день приходе чумы в столичные российские города. Это случилось ближе к концу XVIII века.

Катастрофы принято делить на природные и рукотворные. Эпидемия в эту схему укладывается плохо. Сама болезнь — явление природы, но размах бедствия почти всегда зависит от людей: от того, как они живут, торгуют и воюют, и от того, что они делают, когда беда уже пришла. Московская чума 1770–1772 годов — образцовый случай: природа и человеческие решения сплетены в ней так тесно, что разделить их невозможно.

Чума — болезнь, как говорят медики, энзоотическая. Она постоянно живет в популяциях диких грызунов — сурков, сусликов, песчанок — и прекрасно обходится без человека. Мы для нее случайные жертвы: блохи переносят бактерию от зверька к зверьку, а когда зверьки вымирают, перескакивают на кого придется, в том числе на нас.

Почти до конца XIX века о природе заразы толком ничего не знали. Михаил Ломоносов в трактате «О сохранении и размножении российского народа» (1761) советовал собирать «признаки» грядущих поветрий и главным из них считал солнечное затмение: после него, писал он, «почти всегда вскоре» случается падеж скота, а затем и мор среди людей. Возбудителя чумы открыли только в 1894 году, во время эпидемии в Гонконге. Это сделал швейцарско-французский бактериолог Александр Йерсен, посланный туда парижским Институтом Пастера; почти одновременно — даже на несколько дней раньше — о своей находке объявил японец Китасато Сибасабуро, хотя обнаружил ли он того же самого микроба, до сих пор не вполне ясно. Бактерию сначала назвали Pasteurella pestis; имя Yersinia pestis, в честь Йерсена, было предложено в 1944 году, а общепринятым стало лишь в 1970-е.

Три пандемии

На памяти человечества чума трижды охватывала значительную часть известного мира. Первая пандемия, «Юстинианова чума», вспыхнула в 541 году в Египте и в 542-м достигла Константинополя; заболел и сам император Юстиниан, но выжил. Волны этой пандемии накатывали еще двести лет, до середины VIII века.

Вторая пандемия началась с «черной смерти» 1347–1353 годов, которая прошла почти по всей Европе и унесла, по разным оценкам, от трети до половины ее населения. Многие историки считают, что без этой катастрофы Возрождение, новые формы хозяйства и новый общественный уклад Европы задержались бы как минимум на столетие. На Русь «черная смерть» пришла через балтийские земли: в 1352 году она опустошила Псков, в 1353-м добралась до Москвы, где от нее умер великий князь Симеон Гордый. Потом вторая пандемия четыре века возвращалась вспышками — в Лондон в 1665 году, в Марсель в 1720-м. Московская эпидемия, о которой пойдет речь, была одной из последних ее великих вспышек в Европе.

Третья пандемия началась в китайской провинции Юньнань в середине XIX века и формально не закончилась до сих пор. Самые страшные ее вспышки пришлись на рубеж веков: Гонконг (1894), Бомбей (1896), Гонолулу (1899), Сан-Франциско (1900–1904). Чума существует и сегодня: в 2017 году на Мадагаскаре было зарегистрировано около 2400 случаев и больше 200 смертей, а в США несколько человек заболевают ею почти каждый год — правда, теперь, если вовремя спохватиться, болезнь можно вылечить антибиотиками.

Что рассказали зубы мертвецов

Долгое время шел спор, была ли «черная смерть» вообще чумой. Скептики рассуждали так: бубонная чума плохо передается от человека к человеку, а легочная убивает так быстро, что больной не успевает заразить многих, — как же болезнь могла выкосить пол-Европы? В последние годы спор решила древняя ДНК. Генетики извлекли генетический материал бактерии Yersinia pestis из зубов жертв и Юстиниановой чумы, и «черной смерти»; в 2022 году исследователи нашли предполагаемую исходную точку «черной смерти» — несторианское кладбище 1338–1339 годов в Чуйской долине, на севере нынешней Киргизии, у подножия Тянь-Шаня. А геномы бактерий из марсельских захоронений 1720-х годов показали, что поздние европейские вспышки вызывал прямой потомок штамма «черной смерти»: вторая пандемия — одна непрерывная и долгая история. Открытым остается другой вопрос — как именно болезнь передавалась. Некоторые ученые предполагают, что в Средние века и раннее Новое время ее разносили не только крысиные блохи, но и человеческие блохи и платяные вши, то есть люди могли заражать друг друга напрямую.

Императрица, оспа и «особый мир»

Лучше всего характер Екатерины-реформатора показывает история с оспой. В отличие от чумы, которой заражались в основном простолюдины, оспа не разбирала сословий: в 1730 году от нее умер юный император Петр II, и на нем пресеклась мужская линия Романовых; в 1768-м она унесла графиню Анну Шереметеву, невесту Никиты Панина, одного из ближайших соратников императрицы. Екатерина выписала из Англии доктора Томаса Димсдейла, знаменитого мастера вариоляции, и 12 октября 1768 года первой в империи привилась сама. Вариоляция — это прививка настоящей человеческой оспы: в надрез на коже здорового человека вносили немного вещества из оспенной пустулы больного. Процедура была рискованной — привитый мог заболеть всерьез, — но чаще всего обходилась легкой болезнью и давала пожизненный иммунитет. Убедившись, что все прошло благополучно, императрица привила наследника и двор; к 1780 году таким способом привили больше двадцати тысяч россиян, а Димсдейл получил баронский титул. (Это не та знаменитая история про коровью оспу: свой опыт с безопасной «коровьей» прививкой — вакциной, от латинского vacca, «корова», — Эдвард Дженнер поставил только в 1796 году.)

Город, который не любила императрица

Москву Екатерина не любила: старая столица казалась ей косной, отсталой, чуждой ее идеалам. «Москва — это особый мир, а не город», — писала она. А для чумы этот город был почти идеален: самый многолюдный в империи, главный зерновой рынок, почти сплошь деревянный — рай для крыс. Здесь была сосредоточена легкая промышленность, и Большой суконный двор у Каменного моста ткал сукно на мундиры для армии, воевавшей с Турцией. Чумы в Москве не было больше ста лет, а докторов медицины на огромный город приходилось всего 14 — против трехсот в сопоставимой по размеру Вене.

С юга, вместе с войной

Заразу, скорее всего, принесла война. Армейское начальство докладывало императрице, что опасности мора нет, а Екатерина в письмах Вольтеру насмешливо называла слухи о чуме вражеской провокацией. Но весной 1770 года первые известия пришли из Ясс и Хотина, где стояли русские гарнизоны; 25 мая императрица впервые упомянула эпидемию сама. Летом чума дошла до Киева, где ее остановили только январские морозы. В сентябре Екатерина велела устроить заставу в Серпухове и всех едущих с юга, «кто б то ни был», останавливать и окуривать — мера, которая от чумы не помогает, но создает ощущение, что что-то делается.

Все даты здесь и далее — по старому стилю; в XVIII веке он отставал от нашего календаря на 11 дней.

Манифест 3 января 1771 года — образец казенного слога: «заразительная болезнь», занесенная из Турции в Польшу, «к великому сожалению, вкралась и в некоторые порубежные Российские места», но выражалось «твердое упование», что опасность вскоре будет «совершенно утишена и истреблена». Власти должны были жечь зараженные дома и вещи — и убивать собак и кошек: идея не новая и чудовищная вдвойне, ведь без кошек крыс становится только больше. Однако чума уже была в Москве: в марте выяснилось, что на Большом суконном дворе с начала года умерло больше ста человек, и это старались скрыть. Екатерина деликатно дала понять московскому генерал-губернатору, 72-летнему графу Петру Салтыкову, что заниматься чумой ему недосуг (в Государственном совете выразились прямее — «по старости»), и поручила охранение Москвы от заразы генералу Петру Еропкину. К концу апреля новых случаев не было, и императрица писала иностранным корреспондентам, что чумы в Москве нет, что все это ложные слухи, а карантины были нужны лишь для того, чтобы предупредить панику и преподать народу полезный урок.

Лето 1771 года: город пустеет

Лето выдалось долгим, теплым и влажным — идеальным для чумы. К концу августа в сутки умирало до 470 человек; Еропкин преуменьшал опасность самым современным способом — записывая большую часть смертей на «прочие болезни». Знать разъехалась по усадьбам, и английский посланник лорд Каткарт сообщал, что императрица чрезвычайно расстроена «низким поступком» дворянства, бежавшего из города, «предоставив его в жертву всякого рода несчастий». Сенатор Михаил Собакин, присланный Еропкину в помощь, самовольно подал в отставку, чем привел Екатерину в бешенство. А меры властей противоречили самым глубоким народным привычкам: запрещалось обмывать покойников и хоронить их на приходских кладбищах; архиепископ Амвросий, поддерживавший правительство, велел отпевать умерших уже после погребения.

Пошли слухи, что из карантинов никто не возвращается живым.

Бегство главнокомандующего

10 сентября Екатерина писала Никите Панину: «Язва на Москве, слава богу, умаляться стала». Через четыре дня Салтыков отправил ей паническое донесение: в сутки умирает до 835 человек, не считая тайно похороненных, съестного не купить, дворянство разъехалось, сам он заперся у себя и сидит один, — и, не дожидаясь ответа, уехал в подмосковное имение Марфино. «Слабость фельдмаршала Салтыкова превзошла понятие», — писала императрица. А 15 сентября, ничего еще не зная, она отправила Еропкину письмо: до нее доходят слухи, будто в Москве случалось хоронить живых; она слухам с улицы мало верит, но просит принять предосторожности. Еропкину, однако, было уже не до намеков: как раз в эти дни Москва взорвалась.

Чумной бунт

Архиепископу Амвросию все это очень не нравилось — и как пастырю, и как человеку, понимавшему, что такое скопление народа значит во время мора. Популярностью он и без того не пользовался. Андрей Зертис-Каменский происходил из молдавского дворянского рода, учился в Киеве и в Польше, принял постриг в тридцать лет и прошел обычный путь архиерея, а московскую кафедру в 1768 году получил из рук самой Екатерины. Для местного духовенства он был чужаком, к тому же слишком образованным, слишком строгим и слишком близким ко двору: боролся с пьянством среди священников, поддерживал правительственные карантины. Да и вообще у рядового духовенства накопилось к властям немало обид — например, с 1769 года, из-за войны, поповских сыновей стали забирать в солдаты.

Амвросий решил унести икону, но не успел. Сначала он велел опечатать ящик с деньгами печатью консистории и поставить при нем караул. Толпа, стоявшая у иконы на страже, сразу заподозрила, что архиепископ собирается отнять и икону, и деньги. Вечером 15 сентября к воротам пришли солдаты — охранять ли ящик или разгонять народ, сейчас уже не установить. В них полетели камни, в окрестных церквях ударили в набат, и на площадь высыпали тысячи людей; обер-полицмейстер Бахметев насчитал около девяти тысяч. Отступая, он видел, как другую толпу ведет бородатый мужик в синем кафтане и во все горло кричит, что Богородицу грабят.

Убийство архиепископа

Утром 16 сентября, в пятницу, толпа отправилась искать Амвросия. Его нашли в соборе Донского монастыря, где он прятался за иконостасом, выволокли наружу, объявили тайным жидом и забили дубинами и кольями. По свидетельствам очевидцев, тело его было одной сплошной раной. Убитого так и оставили лежать: перепуганные монахи не смели его убрать, боясь новой вспышки ярости.

«Ни головы, ни хвоста»

Порядок навел Еропкин: с отрядом примерно в 130 солдат он очистил Кремль, а на следующий день разогнал конницей толпу у Спасских ворот, требовавшую не брать в карантин, «лекарям и докторам их не лечить» и простить за бунт. Следствие не нашло ни зачинщиков, ни заговора. За убийство Амвросия к смерти приговорили двоих, а когда признали, что виновных было больше, а доказательств нет, — казнили еще двоих, выбранных по жребию. Екатерина согласилась, что бунт был стихийным: «ни головы, ни хвоста нет, а дело — вовсе случайное». Вины своих чиновников она не признала — возможно, такая мысль просто не пришла ей в голову.

Зато велела жечь письма из Москвы с описаниями мятежа и пожаловалась, что восемнадцатый век повсюду куролесит, хотя его и хвалят больше прежних.

Орлов и мороз

Екатерина жаловалась на нездоровье, а уволенного Салтыкова честила «старым дураком», который отправился забавляться со своими собаками. Ехать в Москву вызвался граф Григорий Орлов — давний фаворит императрицы; ему было 37 лет, ей 42. Большим государственным умом Орлов не отличался, но был смел, не терял головы в кризисе и готов был исполнять долг, невзирая на опасность. Он приехал 26 сентября, раздавал пособия, отправил безработных на общественные работы и платил каждому, кто выписывался из карантина, десять рублей, если тот был женат, и пять — если холост, так что больных наконец перестали прятать.

Но эпидемию остановили не врачи и не комиссии, а погода: 30 октября ударил мороз, при котором блохи, переносящие чуму, почти перестают двигаться. 31 октября Екатерина объявила, что болезнь «знатно начала умаляться и чаятельно вскоре вовсе прекратится», и отозвала Орлова. Салтыкова она уволила со словами «бедняга пережил свою славу». Царское Село, где жила императрица, еще долго держали под строжайшим контролем: всех проверяли, все окуривали и спрыскивали уксусом. До Петербурга чума так и не дошла.

Сколько людей погибло, точно не узнает никто: официальные сводки дают за 1771 год около 57 тысяч умерших, Екатерина говорила о ста тысячах. Умирали в основном простые люди; из свиты Орлова не заболел никто, и императрица пришла к выводу, что «приличные люди» болезни не подвержены — то ли потому, что лучше берегутся, то ли такова природа самой болезни. Из чумного карантина по ее указу в 1775 году выросла Екатерининская больница, а врач Петр Погорецкий даже предлагал ей прививать от чумы — ответила ли ему императрица, неизвестно.

«Россия таковых сынов в себе имеет»

Выбор героя довольно двусмысленный. По римскому преданию, на Форуме однажды разверзлась пропасть, и прорицатели объявили, что закрыть ее можно, только бросив туда то, в чем главная сила римского народа. Пока римляне гадали, что бы это могло быть, юный воин Марк Курций объявил, что сила Рима — в оружии и доблести, и в полном вооружении бросился на коне в бездну; та сомкнулась. Сюжет очень любили художники — один из самых известных вариантов, работы Веронезе, висит в венском Музее истории искусств. Только вот Курций при этом погиб, а Орлов вернулся в Петербург с триумфом.

В 1777–1782 годах на дороге из Царского Села в Гатчину по проекту Антонио Ринальди построили Орловские ворота. Надпись на одной стороне арки — по преданию, ее сочинила сама Екатерина — рассказывает, как граф Григорий Орлов в 1771 году, когда в Москве «был мор на людей и народное неустройство», по собственной просьбе поехал туда, «установил порядок и послушание», накормил и вылечил сирых и неимущих и «свирепство язвы пресек добрыми своими учреждениями». На фризе со стороны Гатчины выбита строка из стихотворного послания Орлову поэта Василия Майкова, которая и дала заглавие этой статье: «Орловым от беды избавлена Москва».

Эпилог

Опыт 1771 года научил Россию реагировать на чуму быстрее. А случаев было еще немало: в Одессе чума вспыхивала в 1812, 1835, 1837 и 1901–1902 годах, в XIX веке добиралась до Астрахани, Саратова, кавказских губерний; вспышка 1878–1879 годов в станице Ветлянской под Астраханью напугала всю Европу. В заволжских и прикаспийских степях чума время от времени появлялась вплоть до 1930-х.

Но у московской чумы было и продолжение другого рода. «Строгие меры, принятые по всей России для прекращения недавно свирепствовавшей чумы, производили в черни общее негодование», — писал Пушкин в «Истории Пугачева» (по цензурным соображениям ее пришлось переименовать в «Историю Пугачевского бунта»), объясняя, на какую почву упали призывы самозванца. Через два года после московского бунта полыхнула пугачевщина. Эпидемия кончается, когда приходят холода, — но общественное потрясение, которое она вызывает, нередко только начинается.