Вопросы для книжного клуба Екатерины Баевой
(издательство Corpus, перевод Дарьи Оверниковой)
Древняя Греция, два безработных гончара и пленные афиняне, которых надо покормить: дебютный роман филолога-классика из Ирландии, объединяющий гомеровский эпос с плутовскими приключениями, рассказывает о том, что искусство нужно всем и что даже на дне самой вонючей ямы есть место милосердию.
О книге
Есть мнение, что любой пустой текстовый документ надо начинать со слова «короче!» и любая история начнет сама себя рассказывать. Кажется, Фердиа Леннон нашел еще более удачный способ сразу затащить читателя в повествование:
И вот Гелон мне говорит:
— Пойдем покормим афинян. Как раз подходящая погода, чтобы кормить афинян.
Гелон правду говорит. Потому что солнце так и пылает в небе, белое и крошечное, и камни жгутся, когда идешь. Даже ящерки прячутся, выглядывают из-под камней и деревьев, как бы говоря: Аполлон, ты, сука, издеваешься? Так и вижу, как теснятся афиняне, как их глаза мечутся в поисках тени и как они ловят воздух пересохшими ртами.
— Правду говоришь, Гелон.
Один абзац, в котором от бога солнца до изжаренных этим самым солнцем пленников — один шаг. Один жаркий день, два гопника (?), сотни изможденных страдальцев. В голове сразу и Курт Воннегут, и Дж. Д. Сэлинджер, и Джордж Оруэлл, и Патрик де Витт, да что там — это могли бы быть «Благоволительницы», но мы в Древней Греции.
Лампон и Гелон, два безработных гончара, — дуэт, достойный встать рядом с легендарными парочками: Дон Кихот и Санчо Панса, Том Сойер и Гекльберри Финн, Фродо и Сэм.
Лампон — дураковатый, напористый и — внезапно — романтичный. Настоящий троечник-бездельник из параллельного класса, в которого ты была влюблена в десятом классе. С пронзительным взглядом, хитрой усмешкой и неожиданными приступами самопожертвования. В идеальной экранизации романа его должен был бы сыграть Хит Леджер, каким он был в «Десяти причинах моей ненависти». Он не постесняется пнуть пленного, стырить у детей найденные ими сокровища, спустить кучу денег у цирюльника — но он же не побоится спуститься к Аиду и вернуться обратно, будет откладывать деньги на выкуп любимой женщины и даже в кромешной тьме будет главным чемпионом человека, которого еще недавно с удовольствием отправил бы к свиньям.
Гелон — пусть будет Джейк Джилленхол, нет, зачеркните, Пол Мескаль. Суровый, задумчивый, брошенный. (Кто посмел, как можно вообще бросить симпатичного парня, который любит Еврипида?! Или любовь к пьесам про страдающих и/или яростных женщин разожглась в нем позже? Как бы то ни было, любая читательница, Гелон, на твоей стороне.) Гелон не бросает на ветер ни слов, ни денег. Одним ударом завалит незнакомца, усевшегося на «стул Гомера». За пару строк из Еврипида накормит и напоит. Не будет зря рисковать. А может быть, будет. Как учил нас Гомер в лице Ахиллеса, что воля, что неволя, все равно умрешь — и если не светит тебе быть счастливым отцом и мужем, одна дорога — стать героем.
Читаем про подвиги — думаем про «Илиаду» (не зря же один из пьяниц в таверне в шутку называет Лампона Ахиллом), и действительно, «Подвиги», смешные и душераздирающие, во многом перекликаются с главным литературным произведением всей западной цивилизации. Фердиа Леннон, филолог-классик и истинный ирландец (как в старом анекдоте, «больно только тогда, когда смеюсь»), сочетая трагическое и комическое, размышляет обо всем том, что беспокоит человечество со времен Античности.
Во-первых, о важности телесного. Перед любым важным мероприятием нужно вкусно поесть и выспаться. Не стоит пренебрегать хорошей броней, и не забудьте: ценней та броня, что запятнана грязью и кровью. Впрочем, за поэзию иногда приходится отдавать гораздо больше.
Во-вторых, все на свете предопределено, мы лишь песчинки пред волею богов. Если не родился полубогом, что лучше — быть лошадью или человеком? Конечно, лошадью, потому что та хотя бы не подозревает о своей смертности. Человек же рождается для того, чтобы умереть, — но значит ли это, что надо забить на подвиги и Еврипида? Разумеется, нет. Даже на дне самой глубокой, самой вонючей ямы, среди крыс и трупов, шансы встретить любителей поэзии, способных проявить милосердие, малы, но не равны нулю,
«потому что будущего-то нет, есть только то, что будет дальше...»
В-третьих, что бы ни случилось, вини Судьбу и Зевса. Если опростоволосился, это Афины рядом не стояло. Если здорово сыграл, помог Аполлон. Если сегодня Зевс за тебя, не факт, что завтра, охмуренный Герой, он не пожалует ей твою жалкую жизнь на блюдечке.
Помню, какими афиняне были год назад: под лунным светом броня переливалась, как волны, от боевых криков не спалось по ночам и выли собаки, а еще были корабли, сотни кораблей скользили вокруг нашего острова, как великолепные, готовые к пиршеству акулы. Ямы доказывают, что ничто не вечно.ё
Как «Песнь пророка», еще один современный ирландский роман, переосмысляющий пугающую действительность дня сегодняшнего с помощью путешествия во времени, «Славные подвиги», конечно, текст не про «из Еврипида два стиха». В нем видно желание молодого автора запихнуть в дебютный роман многие волнующие его темы — любви и дружбы, войны и мира, милосердия и уязвимости, гордыни и человеколюбия, — но даже в своей неидеальности роман невероятно очарователен, как лучшие образцы плутовского романа. Добавьте к театральному сюжету отличные бытовые эпизоды (Лампон покупает крокосы; Лампон напивается с аристосами; Лампона кусает собака), великолепный перевод Дарьи Оверниковой, в котором идеально сочетается возвышенная и площадная лексика, и начитку Юрия Гуржего, совершенно безотлагательную (то есть закладывайте на текст ровно 9 часов 16 минут без перерыва на обед или сон), — и получится смешная книга, которая сделает вам больно. Все, как мы любим.
Вопросы для обсуждения
Если бы ваше впечатление от романа можно было передать одной цитатой из него, какую бы вы выбрали?
Можно я тоже поделюсь?
«О, какой же я сегодня довольный! Не знаю, как объяснить, но чувство славное. Лучшие чувства — такие, которые не объяснишь. А мы еще даже афинян не покормили.»
Дживс и Вустер, Фродо и Сэм, братья Систерс, Астерикс и Обелиск — а какую литературную (или кинематографическую) парочку напомнили вам Лампон и Гелон в начале романа? Изменилось ли ваше представление о них к концу повествования? Какие эпизоды больше всего повлияли на вашу оценку?
Имя главного героя, Лампон (в оригинале Lampo) удивительно созвучно английскому lampoon (карикатура, памфлет). Как вам показалось, есть ли в образе Лампона какая-то нарочитость? Какими тремя прилагательными вы бы его описали? Почему именно он, а не Гелон, является рассказчиком, какой в этом плюс для читателя?
Если воспользоваться античной терминологией, к какому жанру вы отнесли бы этот роман — комедия или трагедия? Почему? Какие эпизоды романа для вас лично отвечают за комическое, а какие — за трагическое?
Важная тема «Славных подвигов» — ощущение недостижимости мечты и ограниченности человеческой жизни. Действительно ли мечтать вредно?
Я задумываюсь, каково было бы увидеть настоящий театр в Афинах, и мне больно, потому что я знаю, что никогда его не увижу, но потом я оглядываюсь: стены карьера стоят кольцом, и небо давит сверху, и на нем гуща звезд — или богов, — а внизу такая же гуща афинян. Да разве сам этот карьер — не амфитеатр?
или
— Лампон, ты взрослеть собираешься?
Но я не собираюсь. Если честно, иногда я до сих пор сюда прихожу подышать запахами, погулять, затеряться в других мирах и так же, как в детстве, думаю, похожи ли настоящие места на то, что я себе представляю, и, прямо как тогда, меня передергивает, потому что что-то подсказывает мне, что я никогда не узнаю ответа, — но чувство все равно пьянящее.
Насколько удачно, на ваш взгляд, в романе отражена идея о силе искусства? Близка ли вам лично эта идея? Какие еще цитаты или примеры вы могли бы подобрать для иллюстрации этой темы?
Он продолжает. Иногда он сбивается, забыв слово, бормочет, но в целом получается удивительно. Ни на что не похоже. Мы с Пахесом сидим, слушаем этого оголодавшего сукина сына, наполовину заваленного камнями, и, пока мы слушаем, что-то меняется. Слова и голос размываются, размывается сама его суть, и он становится двумя вещами сразу: конечно, он — умирающий с голоду афинянин, но вместе с тем что-то еще, сначала неявное, но набирающее силу. <...>
Слыша все это, я терзаюсь от обиды на несправедливость и, повернувшись к Пахесу, проклинаю его. Говорю ему, что он — подонок. Что без Медеи он ни за что бы не добыл руно. У меня дрожит голос.
— Она тебя любит! — говорю. — Детей тебе, сволочи, родила!
— Что?
Это Нума. От Медеи не осталось ни следа. Они с Пахесом на меня таращатся. Оба перепуганы до полусмерти.
Один из ярких образов романа — безногий нищий, цепляющийся за веревочку, напоминание о пережитых страданиях. Согласны ли вы с Гелоном, который утверждает, что «нельзя отнимать у человека боль»?
Что роман говорит о милосердии и справедливости, прощении и гуманизме? Можно (и нужно ли) «развести костер за всех»? Обсудите, например, эпизод с разъяренными детьми мальчиком Страбоном или с экскурсоводом, рассказывающим про последние минуты афинского стратега Никия.
Какую роль в жизни главных героев играет любовь? Является ли она движущей силой их «подвигов»? Или, может, наоборот — препятствием к достижению более серьезных целей?
На ваш взгляд, какие у романа недостатки? Есть ли в нем непонятные или не совсем логичные сцены? Насколько органичным вам показался «эпилог», то есть сцена в Афинах четыре года спустя после основного повествования?
на наш телеграм-канал