«Людям интересно, не маньяк ли я сама»: разговор Дарьи Бобылёвой с Настасьей Реньжиной

Давайте мы сразу обозначим основную, но не единственную, конечно, тему разговора: нас интересует, как тьма превращается в текст, в историю, и есть ли у вас какие-то способы не подпускать эту тьму близко к себе — или, наоборот, вы, как писательницы, должны это страшное и сложное сначала пропустить через себя.

Я, если честно, не собиралась писать что-то мрачное и страшное. Началось все с того, что сразу после рождения сына на меня свалилась масса новостей о жестоком обращении с детьми. Может, я просто стала чаще их замечать и острее воспринимать: в конце концов, я молодая мать, у меня гормоны… И я внутри себя с этим ужасом не справилась. Мой страх, мои эмоции выплеснулись в текст — и читателей я своей книгой тоже напугала. Хотя, по-моему, после действительно жутких романов «Бабушка сказала сидеть тихо» и «Сгинь!» я стала писать более светлые тексты. Но все равно читатели говорят, что им страшно и что я этот страх выдаю прямо в лоб. Наверное, это всегда во мне было и это никак не искоренить. Даже когда я хочу написать очень светлую историю, она получается не особо светлой.

Интересно, как мы совпали. Я тоже никогда не планировала пугать читателей. Я просто описывала реальность такой, какой ее вижу: все зыбко, кругом подвохи, все не то, чем кажется, мир — это минное поле. Я вообще очень тревожный человек. И наверное, тоже изначально транслировала свою фоновую тревогу через тексты. А потом знакомые писатели мне сказали: «Ты вообще в курсе, что ты ужасы пишешь?» Я говорю: «Нет…» Но решила дать волю воображению, раз оно у меня такое.

А с чего для тебя начинается книга, кроме эмоций? Должна же быть какая-то точка, из которой она вспыхивает, первый импульс? Например, видишь необычную сценку в метро, слышишь странный диалог между людьми или попадаешь в какое-то место с особой атмосферой… И думаешь: «Вот сделать бы текст на основе этого».

Всегда по-разному. Где-то это могут быть те же эмоции, где-то просто мысль: «А что, если…» Так появилась моя вторая книга ― «Сгинь!». А что, если холодной зимой посреди леса что-то произойдет?

А что натолкнуло на мысль, что действие будет происходить именно в холоде, именно в лесу?

Я же с Севера. И я люблю лес. Вот уже сейчас сижу здесь и думаю: там же лисички пошли, мне надо в лес! Холод не сказать чтобы обожаю, но люблю его эстетику. Когда сидишь в тепле и смотришь, как снаружи метель бушует. Мне захотелось передать эту свою любовь. Текст вышел мистическим, тревожным, но он именно о ней.

Слушай, а у тебя возникают затыки при работе с текстом? Когда какой-то фрагмент не идет ― и все тут. У тебя есть какие-нибудь ритуалы или лайфхаки на такой случай?

Я просто отпускаю текст на какое-то время. Занимаюсь своими делами, провожу время с семьей, гуляю ― все что угодно, лишь бы не думать о тексте, даже не пытаться. И когда расслабляешься, нужное решение как будто приходит само собой.

Точно! Закидываешь идею текста себе в голову и забываешь о ней. Она где-то там продолжает крутиться, и решение приходит интуитивно. Мы, кстати, коллеги по любви к лесу. Для меня лучший способ преодолеть затык ― это пойти за грибами. Постепенно возникает ощущение, что сам текст или даже сам лес начинает что-то говорить у тебя в голове. Что-то там само по себе выстраивается, сплетается ― как от любого спокойного процесса в тишине. И в итоге приходишь к тому, что нужно.

Как мы во многом совпадаем, прямо удивительно. А в чем мы можем не совпасть?.. Тебе жалко убивать своих героев?

А это, кстати, интересный вопрос. Я вообще, оказывается, так часто их убиваю… Вроде думаешь, что в этом рассказе точно никто не умер, — а нет. Я настолько фокусируюсь на самом тексте, что в этом потоке уже не думаю: «Так, этот должен умереть, этот должен выжить». Оно естественно получается, как в жизни. Наверное, это странно, но мне их не жалко.

То есть судьба у них такая, это не какие-то персонажи, изначально заготовленные на убой? Опять совпали. По-моему, это случается по внутренней логике текста, он развивается, раскрывается, и ты понимаешь: да, будет вот так.

Сейчас я уже стараюсь заранее продумывать канву, и со мной не забалуешь. Герои у меня собственной жизнью жить не начинают. А вот текст ― он да, иногда сам решает.

Ты много говорила про эмоции. А эмоции персонажей пропускаешь через себя или они все-таки часть текста?

Они точно часть текста, но ровно настолько же и часть меня. Меня, бывает, спрашивают: «А кто ты в этой книге, кого ты с себя списала»? Никого.

Но при этом всех.

При этом всех, да. В каждом персонаже есть частичка меня. И получается некий парадокс: я позитивный человек, к жизни легко отношусь. Но при этом тексты, где в каждом персонаже есть часть меня, получаются тяжелыми.

У меня похожая история: каждый герой — это на самом деле немного я. Я им одновременно и сопереживаю, и нет, мне их не жалко. Это действительно какая-то парадоксальная штука.

Я к героям отношусь больше как к части текста, но при этом люблю их. Вот если бы я в жизни встретила такого человека или такую ситуацию, которую описала, мне было бы всех неимоверно жалко. И иногда думаю: получается, я двуличная? Как это вообще для себя объяснить?

Мне кажется, это объясняется тем, что персонажи не самостоятельны вне текста. Можно тщательно прописать характер, приложить все силы, чтобы герой ожил. Но он все равно часть текста. Мы живем в жизни, а они живут в тексте, и если жизнь так распорядилась, а в их случае — текст так распорядился, ― то ничего не поделаешь.

А мне кажется, я знаю ответ на этот вопрос. Я тоже человек с юмором ― ну, правда, по большей части черным — и в жизни всегда стараюсь искать какие-то хорошие моменты. Я себя этому учила целенаправленно, потому что да, я депрессивная, тревожная, хотя в целом меня тоже можно считать комнатным цветочком, если глубже не вникать. И мы все страшные, жуткие, тревожащие нас эмоции прорабатываем в тексте. Ну и в какой-то степени сублимируем, конечно. Нам становится легче, как будто к психологу сходили. Так что никакие мы не маньяки. Хотя недавно же был случай, что какой-то малоизвестный автор ужасов оказался…

Бывшим членом бандитской группировки. Но это точно не про меня. У меня таких скелетов в шкафу нет.

Это исключение, подтверждающее правило. Хотя мне, бывает, снятся сны, что я кого-то когда-то давным-давно убила, хорошо так все припрятала… И спустя много лет меня раскрыли.

А ты какие-нибудь кошмары тянула в свои тексты когда-нибудь?

Еще бы! У меня для них есть специальная записная книжка в телефоне. Мне всю жизнь снились ужасно подробные, заглюченные сны, которые я хорошо помню, когда только проснусь. И я в выпадающий из пальцев телефон, еще в полусне начинаю все это записывать. Потом, бывает, очень сильно своим записям удивляюсь. Но там такие бесценные штуки попадаются. В книге «Магазин работает до наступления тьмы» многое завязано как раз на снах. Вот там я разошлась по полной программе. И Гречневый рынок, который там присутствует в одной из альтернативных версий Москвы, и клубничная корова, которая дает говяжью клубнику, ― это все из моих снов. Гречневый рынок меня вообще в снах долго преследовал, пока я о нем не написала. И идеи, конечно, часто во сне приходят. Не идея целиком, а какая-то зацепка, как раз то, что становится первичным импульсом для истории. А ты сны часто используешь?

Пока что нет, но мне снятся прямо такие сюжетные истории, и, я думаю, рано или поздно они пригодятся. Правда, однажды я пыталась сделать из сна рассказ: там был постапокалипсис, и рассказ назывался «Кто вы, мистер президент?» Потому что там какой-то мужчина выдал себя за президента. Я пыталась все это описать и додумать, но получилось настолько плохо, что это стало у нас семейным мемом. Я начинаю переживать: «А вдруг вот этот рассказ настолько плохой, что его никуда не примут? А вдруг эту рукопись не возьмут, она плохая». А муж спрашивает: «Настолько плохая, как „Кто вы, мистер президент?“ Я говорю: „Нет, ну не настолько“. Это у нас теперь самая нижняя планка.

Поэтому я побаиваюсь описывать сны, но беру оттуда картинки, сеттинги. А сюжеты после этого „Мистера президента“ брать не рискую. Хотя бывают какие-то просто восхитительные штуки: догонялки с колдунами, походы к ведьмам ― просто бери и используй.

Раз уж мы затронули тему проживания эмоций через текст, о том, жалко или не жалко персонажей… Когда вы пишете свои истории, насколько вам страшно? Я читала об одной писательнице, которая в такие моменты залезала под стол. Ей было страшно и некомфортно, но она не могла не писать. Она боялась, рыдала ― и продолжала работать. Если вы пишете какую-нибудь жесткую, тяжелую сцену, насколько вы отстраняетесь? Или наоборот? Настя сказала, что книга родилась из страха. Он был внутри или это была скорее попытка его отодвинуть?

Когда я писала «Бабушка сказала сидеть тихо», я вообще об этом не думала. Мне иногда неловко в этом признаваться, потому что со стороны могут подумать: какая бесчувственная. Возможно, я растворилась в творческом порыве, вообще не боясь всего, что там написала. Вот когда начала редактировать, смотреть на это уже как на готовый текст, мне стало очень страшно и некомфортно от собственной книги. Но я оставила все неприятные, жуткие сцены, которые были изначально. Мне показалось очень важным, чтобы и читатель почувствовал мой страх. Хотелось, конечно, и внимание к проблеме жестокого обращения с детьми привлечь, и частично вроде бы получилось. А частично и непонимание того, зачем я все это сделала, но это ладно. А вот когда я писала «Сгинь!», то работала над книгой по ночам. Сейчас я отвожу сына в детский сад, и день ― это мое время. А тогда муж приходил вечером, они с сыном ложились спать, и я писала после десяти вечера и где-то до часа-двух ночи. Темно, все спят, двери закрыты. Иногда я дописывала особо мрачную сцену, а потом бегом бежала по темному коридору в комнату, где есть люди. Я вообще впечатлительная. До сих пор боюсь темноты. Если чувствую себя некомфортно, буду спать со светом, хоть это и неудобно. То есть я действительно пугливая.

Я не могу назвать себя пугливой. Более того, когда я описываю какие-то мрачные, жесткие сцены, я испытываю облегчение, даже чувство удовлетворения от того, что я смогла это страшное проговорить, облечь в слова. Часто то, что читатели считают страшным в моих текстах, меня не пугает ― это метафоры, такие виньетки, которые не имеют цели напугать. Я люблю прием наслоения реалистического конфликта на конфликт мистический, на столкновение со сверхъестественным. И мне чаще бывает тяжело при редактуре из-за реалистических конфликтов и деталей, которые я беру из своей жизни. Ведь обычно я умею от тяжелых, страшных житейских ситуаций отстраняться, у меня есть такая странная способность ― буквально отключать свои эмоции, выдергивать их из розетки. А в текстах я, как бы так сказать… проговариваюсь. Могу проговориться или просто смоделировать тяжелую для меня ситуацию, но отстраненно. И вот такие моменты действуют на меня гораздо более гнетуще, чем-то, что кого-то из персонажей опять съели или явилась очередная жуткая тварь. В общем, мне сложнее отстраниться в тексте от реалистической части, потому что это мое.

Даша, а вы можете привести пример какой-то детали, которая была знаковой, страшной для вас. Как у Насти ― страх за ребенка.

У меня была немного другая ситуация, тоже ставшая для меня открытием. С рассказом «Бабайка» ^{1Опубликован в сборнике «Ночной взгляд»}, где главный герой ― мальчик, которого в семье не бьют, кормят, одевают, обувают. Вроде все благополучно. Но его не воспринимают как личность, его скорее терпят, у взрослых свои проблемы в фокусе внимания. Это такая профессорская семья, и любит мальчик только своего дедушку, только он с ним дружит. А когда дедушка умирает, мальчик с помощью придуманных им самим детских ритуалов пытается вызвать его обратно из старого фотоальбома. Но вызывает кого-то другого. Оно начинает его охранять, мстить тем, кто его обидел, пусть и по мелочи. Но сообразно своим представлениям. И читатели уцепились как раз за реалистический пласт: господи, какое ужасное у ребенка детство, какая кошмарная семья и как вообще можно так обращаться с детьми. А я сидела и обтекала, потому что я утрированно, с большим количеством изменений, но описала собственное детство, свои детские чувства. И я никогда свое детство так не воспринимала, хоть все и основано на моих реальных воспоминаниях. Получается, проболталась случайно, а читатели заметили то, чего не видела я. И это меня испугало.

Осознание, получается, пришло.

Наверное. Хотя я думала: нормальное у героя детство ― ну с детскими обидами, семейными ссорами, какой-то неприкаянностью, но совершенно нормальное.

А у тебя бывало, что в тексте случайно прорезается что-то про тебя теперешнюю и приходит это самое осознание? Когда ты перетаскиваешь туда что-то из своей жизни, а потом перечитываешь и думаешь: ага-а… У меня была такая история — не жуткая совершенно. Мой самый первый рассказ, юмористический, про то, как я ездила с молодым человеком на море. Я его написала, перечитала и думаю: «С каким же дураком я встречаюсь!» И рассталась с ним. То есть осознание пришло именно после рассказа… Надеюсь, тот молодой человек никогда не прочитает это интервью и не обидится. Хотя я не жалею, действительно правильное было решение. А у тебя что-то подобное было?

Было. И тоже не с мистическим, страшным, а с фантастическим романом «Неучтенная планета». Вообще это первая часть трилогии, продолжение пока так и не вышло, там свои причины. В романе есть героиня с характером вечно бунтующего подростка: ей все пофиг, она не терпит никаких правил, агрессивна, кидается на окружающих ― в общем, одна против всего мира, как положено. И в какой-то момент по сюжету оказывается, что на самом деле ей больше всего на свете хочется, чтобы ее искренне пожалели. Хотя она терпеть не может жалости к себе. И когда это наконец происходит, она начинает рыдать, испытывает огромное облегчение и понимает, как она в этом нуждалась. Перечитывая это потом, я поняла, что это же про меня. Это я считаю, что жалеют только жалких, для меня это позорно, причем заодно и по-испански стыдно: за себя, и за того, кто меня жалеет. Ведь сильных не жалеют, а я сильная, нет, так нельзя. И так я обнаружила эту проблему в себе самой и постепенно ее преодолела. Раньше я даже не позволяла себе признаться в том, что меня обидели. Как это, меня ― и обидели?

Кстати, я часто встречала претензии к современным авторам — понятно, ведь Толстому и Достоевскому их не предъявишь, — что мы используем книги для собственной психотерапии. «Несите нам просто сюжеты, зачем вы на нас свои психотравмы вываливаете?» Вот как ты к этому относишься?

Я в первую очередь и несу сюжеты, иначе самой неинтересно. У нас же с тобой не автофикшен все-таки. А во-вторых, я уж не помню, в каком веке это было сказано, чуть ли не кем-то из окружения Фрейда, что любое художественное произведение — попытка автора пройти сеанс психоанализа за счет читателя. Так что при чем тут современные авторы? Мне кажется, так делали всегда. И да, что-то в этом есть и психотерапевтическое, особенно в литературе ужасов. Мы транслируем через нее свой страх, стресс, и те, кто читает такие книги, тоже с их помощью сбрасывают свой стресс и страх. Это позволяет читателю побояться безопасно, «в домике». И пройти дальше в изучении природы страха и в какой-то мере даже со своими страхами и фобиями примириться. Так что и читатель получает свой сеанс психотерапии. Это взаимовыгодно.

Да, мне как читателю нравится, когда я нахожу свои страхи в книге другого автора. Ты чувствуешь облегчение или думаешь: «Слава богу, не только у меня так».

И в нашем жанре все-таки главное ― сюжет. Мы не вываливаем, как ты сказала, на читателя свои травмы. Мы скорее пробалтываемся.

Причем совершенно случайно. Моим родственникам было сложно привыкнуть к тому, что я, оказывается, пишу книги. По-моему, они до сих пор не до конца привыкли. Столько лет у них была Настя, просто Настя, а теперь она вдруг писательница. И вот когда моя мама читала «Бабушка сказала сидеть тихо», она не могла отделить книгу от меня самой. Она сказала: «Я хотела выйти из комнаты и дать тебе этой книгой по голове!» Она же себя там тоже нашла. В эпизоде, где рассказывается, что родители Анны ни разу не обижали свою дочь, тем более не поднимали руку, только один раз мать ее шлепнула тапочкой по попе. Совершенно незначительный эпизод, его никто даже не заметил. А мама заметила, потому что в нем я проболталась: меня тоже один-единственный раз, лет в пять, шлепнули тапочкой. Она спросила не то чтобы с обидой, скорее удивленно: «Насть, ну зачем ты про это написала? Зачем ты припомнила эту тапочку?»

То есть родня твои книги читает?

Все читают. Причем я говорю: «Давайте я вам подарю авторский экземпляр», а они отказываются. Считают, что нужно купить, поддержать рублем.

У меня, по-моему, никто не читает. Кто-то говорит: «Ой, там ужасы, я не могу, я боюсь». А мама пыталась читать «Вьюрки», и у нее была ко мне очень своеобразная претензия: «Почему у тебя сплошной сюжет, куда ты все время скачешь? Где описания природы, где размышления персонажей? Дай читателю отдохнуть, в конце концов». Я говорю: «Нет, у меня была другая задача». А всякая жуть на нее впечатления не произвела, ну происходит и происходит. Подумаешь, лешие, домовые, русалки ― это она все знает. И кажется, с тех пор она мои книги читать не пыталась. Но она их собирает, и они торжественно стоят на видном месте в состоянии «муха не сидела».

А у меня не то что мама и ближайшие родственники ― читает весь наш небольшой поселок Первомайский (и он же деревня Анисимово). Читают, обсуждают и очень любят искать, кто из героев с кого списан. «А ты вот этого узнала? Это же Саня!» Я говорю: «Никого из вас я там не описывала». Нет, это Саня ― и все тут. Они всех распределили, кто есть кто. Только жуткой бабой Зоей никто быть не захотел. И признавать ею кого-то другого тоже. Так она и осталась неприкаянная. Каждый раз они ждут мою новую книгу и потом ее обсуждают. Прямо читательский клуб.

Фанбаза.

Они меня здорово поддерживают. Я очень сильно переживала после выхода «Бабушки…». Думала, они же знают меня с другой стороны, вдруг решат, что я не та, за кого себя выдаю. Нет, прекрасно всё приняли, книга им понравилась. Теперь каждый раз, когда я приезжаю в поселок, они просят устроить творческую встречу. То есть на самом деле такие домашние посиделки: «Ну рассказывай, как там у тебя дела». Сейчас за последней книгой вообще очередь в библиотеку.

А у тебя было поначалу такое ощущение, что вот твою книгу опубликуют ― и ты проснешься другим человеком, уверенным в себе, изменишься и начнется какая-то совершенно новая жизнь?

Не было. Мне кажется, я до сих пор к этому не пришла. Когда периодически кто-нибудь говорит: «Ты же известная писательница, автор бестселлера», я так удивляюсь. До сих пор не привыкла к этой роли, и, мне кажется, к ней и не надо привыкать. Мне важно, как я пишу, что я пишу, а все остальное: публикации, много читателей, доход писательский ― это такой приятный бонус. А чувствовать себя писательницей с большой буквы П и не хочется.

Я имела в виду мысли о том, что ты избавишься от комплексов, поверишь в себя и в свои силы.

Не знаю, были ли у меня прямо такие большие комплексы. Я скорее долгое время стеснялась говорить, что я писательница. Помню, когда я попала в шорт-лист «Лицея» и сделала пост об этом у себя в соцсетях, все удивились: «А ты что, пишешь?» Хотя до этого я много лет писала, но стеснялась об этом говорить и постоянно ставила себе какие-то рамки. Вот пройду в «Лицее» в длинный список — тогда смогу назвать себя писательницей. Прошла ― нет, не могу. Вот пройду в короткий список — тогда точно. Тоже не сработало. Какой же я писатель без опубликованной книги и если очередь из редакторов не выстроилась. При этом я считаю, что писатель может и не издаваться… Хотя, конечно, у нас сейчас новый стандарт того, кто может считаться писателем, и, возможно, мое мнение будет считаться неверным. И стесняться я перестала, только когда вышла книга. Она существует, она есть во всех книжных магазинах — вот оно, физическое доказательство того, что я писательница. А каких-то других изменений не произошло.

Я стала по-другому читать книги. Раньше это было просто удовольствие, я читала для себя, а сейчас подмечаю: вот это мне нравится, вот тут как-то неудачно вышло, а что у автора со стилистикой, а как он выстроил сюжет. Это иногда очень мешает читать. Я периодически специально беру какие-то очень легкие, проходные книги просто для того, чтобы мозг перестал все анализировать. И то не всегда помогает: ну зачем такая завязка, а тут зачем автор это вставил… Мне это не нравится, если честно.

У меня то же самое. Мне кажется, это какой-то слом оптики. Читательская уступила место редакторской и литераторской. Иногда я не могла читать для себя вообще, потому что читала самотек в «Октябре», потом была ридером на всяких отборах, конкурсах… Временами я сами буквы ненавидела, потому что воспринимала любой текст только как работу: опять анализировать, разбирать, оценивать. Но я нашла свой способ избавления от этого. Теперь по работе я читаю тексты в бумажном или электронном виде, а для себя слушаю аудиокниги. Это разделение форматов стало своего рода переключателем. 

И я еще заметила другую сторону профдеформации: вот ты оказываешься в какой-то критической, даже опасной ситуации. И при этом отдельно боишься и отдельно автоматически подмечаешь: ага, вот из этого можно почерпнуть матчасть, вот это надо запомнить, пригодится. Мне недавно делали операцию, а я лежала и смотрела на хирургические лампы ― какие они интересные, прямо инопланетные, надо потом почитать про них и придумать нетривиальное описание, хороший образ выйдет.

Мне иногда хочется все отпустить, просто проживать какой-то момент или ситуацию, но мозг начеку: ага, я записываю, я запоминаю это впечатление. И все уже чувствуется совсем по-другому. Я даже периодически отключаюсь, если замечаю что-то подходящее для использования в тексте: замираю с каменным выражением лица и слушаю, например, любопытный диалог на улице. Поэтому я люблю путешествовать в другие страны: там я в диалоги не вникаю и просто отдыхаю, любуюсь видами, там мой мозг не пытается все записать. Ну только если соотечественники рядом не окажутся. Да, мне нравится подслушивать, подмечать, но иногда хочется уже расслабиться.

Иногда это раздражает. Но все в дело, все в дело. Кстати, насчет матчасти — откуда ты ее берешь и насколько глубоко изучаешь?

По-разному. В книгах «Бабушка сказала сидеть тихо» и «Сгинь!» окружающая обстановка, реалии, поведение героев — это то, с чем я выросла. Я знаю, как живут в деревне, какие там дома, знаю лес. А вот с третьей книгой, «Последний паром Заболотья», было сложнее. Там речь идет о реальном месте ― церкви Рождества Христова в Крохине. Это единственная церковь на воде, сохранившаяся при затоплении для строительства Волго-Балтийского пути. Я там побывала, увидела эту церковь, а потом мне захотелось написать роман об этом месте. Но при этом я решила, что события будут происходить в две тысячи пятом году. И мне пришлось изучать по фотографиям, по описаниям, как это место тогда выглядело. У меня уже были наброски, и некоторые пришлось переписывать, потому что все оказалось не так, как я себе представляла. Потом нашлись краеведы Вологодской области, которые тоже помогли мне с матчастью.

В целом я пытаюсь писать о том, что знаю. Другой вопрос, долго ли я на этом продержусь. Наверное, постоянно так продолжаться не может. Хотя какое-то время я отрицала вот это копание в матчасти ― пиши о том, что тебе точно известно, и все.

Еще меня часто спрашивают по поводу фольклора, мифологии ― откуда я все это знаю. А я как будто с этим родилась. Пела в русском народном ансамбле, мы играли в русские народные игры, жили в сельской местности. Я до сих пор, когда иду в лес, мысленно разговариваю с лешим. Это уже привычка. 

А у тебя же тоже очень много фольклорных персонажей, особенно во «Вьюрках». Ты изучала фольклор или он изначально был частью твоей жизни?

И то и другое. Невзирая на то, что я «центральная» москвичка с Таганки, какие-то приметы, поверья из фольклора в семье были всегда. Москвичка-то я в первом поколении. Истории деревенские были: например, про то, как мой прапрадед приходил на все свадьбы-крестины в деревне и требовал: «Наливай, а то околдую!» А потом я узнала, что это называется быличками и что сельский колдун, если его не уважить, может расстроить свадьбу. И городские легенды у нас были в ходу, особенно среди детей. Такое ощущение, что все это у нас где-то в прошивке сидит, все эти легенды, знания о существах из низшей демонологии, леших и домовых. А потом, когда мы в институте начали изучать фольклористику, я ею очень увлеклась. Нам приносили записи быличек «с полей», где люди их рассказывают, песни поют, заговоры читают. Я чуть не пошла в аспирантуру, но там надо было преподавать, а на тот момент я и преподавание были вещами несовместимыми. До сих пор жалею, ведь у меня была бы специализация «демонолог», это само по себе звучит круто.

Да, прямо зависть берет.

Но я продолжила изучать фольклор, читать сборники быличек и заговоров и до сих пор все это обожаю. Это же неисчерпаемый кладезь образов и сюжетов, это ужасно интересно.

А есть какие-то приметы, в которые вы верите?

С лешим надо разговаривать. В детстве, когда мы ходили с мамой и папой в лес, они здоровались так: «Здравствуй, хозяин с хозяюшкой». А потом, когда набираешь ягод и грибов, на прощание говоришь: «Спасибо, хозяин с хозяюшкой». А я вроде настолько городской человек, живу в Москве, до Москвы жила в Вологде… И все равно иду по лесу, не нахожу грибы и спрашиваю у лешего: «Ну чего, жалко тебе, что ли?»

Я тоже разговариваю, хотя меня никогда этому не учили. Или все-таки кто-то научил в глубоком детстве? У меня всю жизнь свой ритуал: когда заходишь в лес, надо обязательно остановиться у одного из деревьев, положить на него руку и сказать: «Здравствуй, отец-лес, дай, пожалуйста, грибочков». А когда возвращаюсь, благодарю. И когда я узнала, что так здороваются с лешим, я ужасно удивилась: откуда у меня это? Еще у меня очень нежное отношение к домовым. Возможно, потому, что про домового мне бабушка рассказывала, учила, что надо говорить: «Домовой, поиграй и обратно отдай», если что-то потерялось. Что нужно ему конфетку в уголок класть. Потом говорила, что глупости все это, но коленки ушибленные мне пару раз тоже отшептывала. И откуда-то я знала, как перевозить домового в другое жилище. Когда мы переезжали много лет назад, я связала вот эту куколку тряпичную и пригласила домового в ней со мной поехать. И до сих пор в квартире в укромном уголке лежит эта куколка, я не могу ее выкинуть.

Я так же сделала. А ведь строю из себя городского человека, современного, мол, я в это все не верю. Когда мы с будущим мужем только съехались, то жили одно время на съемной квартире. И квартира оказалась какая-то очень хорошая, светлая, я в ней даже темноты не боялась. Там находиться было приятно. И я решила: домовой тут хороший. Когда мы переезжали уже в свою, я даже гуглила, как перевезти домового. Перевезла и теперь чувствую себя в нашей квартире очень хорошо, считаю, что он с нами переехал.

Хозяйчик.

Да, и с ним в квартире порядок, мир, любовь. Я кому-то рассказала, а у меня спрашивают: «Как же та квартира без домового, может, там теперь все вверх дном?»

Новый домовой придет. Дом без домового не стоит, как известно.

Вот Настя рассказывала, как она писала ночью. А как вообще строится писательский день? Ведь у всех все настолько по-разному. Есть ли какая-то зависимость от времени суток? Или, как Настя сказала, когда время есть, тогда и работать? 

Лично у меня оно приходит именно в процессе работы. Текст увлекает, и ты вроде бы уже отработал все свои часы, логическую точку поставил, на завтра удочку закинул. Но нет, текст продолжает в голове вертеться, и ты кидаешься обратно к компьютеру, еще что-то записываешь, записываешь… В общем, вдохновение не надо ждать, его нужно вызывать.

Я просто открываю ноутбук и пишу. Меня к этому, конечно, еще и появление сына приучило, потому что маленький ребенок двадцать минут спит, потом двадцать минут бодрствует, и так постоянно. А у меня тогда был активный период работы, я как раз писала «Бабушку…» и приучилась писать в любой свободный момент. Ребенок уснул, есть двадцать минут ― двадцать минут пишем. Я набирала все в телефоне, а потом уже на ноутбуке редактировала. Сейчас сын подрос уже, ходит в садик, но привычка осталась. Появляется время ― открываю ноутбук и пишу. Есть мысли, нет мыслей… То есть не совсем, конечно, пустота, сюжет у меня в голове уже примерно сложился. Я над ним думаю, когда делаю совершенно обычные вещи: иду в магазин или за ребенком в сад, просто гуляю… А мозг работает постоянно.

Ты строго следуешь этому сложившемуся изначально плану?

С разными текстами по-разному. Все равно так или иначе в процессе работы что-то да меняется. Ты вдруг понимаешь, что этот герой не должен быть таким, или сюжет хотела построить вот так, а дописала до середины ― не-а.

Не идет.

Не идет, и все, его надо в другую сторону вести ― это нормально.

Я пыталась писать по плану… И как-то оно всегда получалось поперек пятого плана, который был запасным к седьмому. Поэтому я это дело оставила, пусть текст строится в процессе. А что касается того, как, собственно, я сажусь за работу… Мне надо себя обмануть, заманить за ноутбук, как малого ребенка. Сначала мы сходим погулять, а потом поработаем. Нет, еще приготовим что-нибудь эдакое, а потом поработаем. Ладно, поиграем в «три в ряд», чтобы сосредоточиться, а потом все-таки немно-ожечко поработаем. Конечно, сюжет в голове строится, идеи есть, но сложнее всего именно усадить себя за работу. А когда мы уже все переделали и заодно пообедали ― я считаю, что художник должен быть сытым, ― я наконец включаю тайм-трекер на телефоне и работаю не отрываясь как минимум час-полтора. Если начинаешь писать после долгого перерыва, бывает очень сложно сразу надолго углубиться в текст. И наращиваешь постепенно обороты: сначала час, потом два, а потом оглянуться не успеешь ― уже четыре часа работаешь безостановочно. Я считаю работу по времени, не по количеству знаков.

Я считаю по знакам.

Но ведь бывает такое, что написала всего один абзац. Вот не складывался он и не складывался, и ты его только к вечеру одолела. Мне тайм-трекер нужен для того, чтобы потом не мучаться угрызениями совести — тоже мне наваяла, ―, а похвалить себя. Пусть один абзац, но посмотри, сколько ты над ним трудилась, ты все равно молодец. В общем, нужен пряник, а то потом опять начнется прокрастинация: пишу мало, работа не идет, идеала не достичь, лучше вообще за это не браться. А у тебя с этим как?

Когда-то было так же, а сейчас я пишу и думаю: отредактирую потом. Я приняла, что не все получается идеально с первого раза. Поэтому просто решаю: запишу примерно, как сюжет пойдет. Мне могут не нравиться какие-то слова, сама вижу: тут метафоры банальные, сюда шаблонов напихала. Но при редактуре это все уходит. Так что прокрастинацией я не страдаю.

А сколько раз ты потом редактируешь текст?

Серьезных редактур, наверное, две. При первой я могу многое переписать, при второй прохожусь по тексту и правлю уже стилистику, неудачные обороты. А потом быстро пробегаю текст таким читательским взглядом пару раз. Дальше уже работа с литредактором.

Не бывает так, что тебя заклинивает на редактуре: нет, надо лучше, надо еще шлифануть?

Нет, я вообще человек, который очень многое легко отпускает. Ну три, четыре раза отредактировала ― куда уж больше? Я считаю, не нужно стремиться к идеалу, — применяю это и в жизни, и в текстах. Все мы не идеальны, и тексты не идеальны ― в этом, собственно, и есть вся жизнь. У нас есть изъяны, и в тексте тоже могут быть изъяны, поэтому он и живой. Ну и читателям, критикам будет потом за что зацепиться.

Сколько раз мне это объясняли: нужно дать себе право на ошибку, нельзя вместить в текст все, что ты хочешь, идеально все равно не будет. Головой я это понимаю, а внутри все противится. Могу редактировать и шлифовать до тех пор, пока редакторы не начинают мне аккуратно намекать: «Дашенька, уже последний дедлайн, выпусти ты из зубов эту рукопись». Приходится текст отдавать, а ручки чешутся: вот тут не то слово, вот тут вообще не так. Не знаю, как с этим бороться, и у всех спрашиваю, вдруг есть особые лайфхаки.

Хотелось бы вернуться к вопросам о жанре. Вот Настя сказала, что ей интересна именно Россия, Русский Север. Есть какая-то ощутимая разница между российским хоррором и каким-то другим? Есть у вас какое-то особое ощущение русской хтони, русского ужаса?

Мне кажется, он у нас такой… экзистенциальный. Он, конечно, очень связан с фольклором, но ведь у нас очень много можно найти хтони в тех же обшарпанных подъездах, в брошенных домах. Казалось бы, ничего такого, но может настоящий ужас наводить. И в целом мы пугаемся не тех вещей, чем, скажем, в Америке. Вот Стивен Кинг — ну как было его не упомянуть, — он действительно король ужасов, у него многое пугает, но при этом часто кажется каким-то далеким. Ты это на себя не примеряешь. А когда читаешь русские тексты, веришь, что это может прямо под боком происходить. И от этого становится тревожнее. Вот поеду я завтра на дачу — а вдруг застряну там, как во «Вьюрках»?

Я намеренно этот прием использую: стараюсь всякие страшные мистические события максимально укоренить в знакомой реальности. Чтобы возникало ощущение, что такое действительно может быть. Стараюсь изучить матчасть: находить всякие словечки, которые были популярны именно в те годы, когда разворачивается действие. В какие игрушки играли дети, как одевались, какие в магазинах были продукты. Понятно, что пресловутые треугольные пакетики с молоком давно заезжены, но есть многое другое. Все это добавляет реалистичности и наводит жуть. Я очень люблю английские, например, истории с привидениями, мне нравится тот же Стивен Кинг. Но это все равно в какой-то мере читаешь как сказку. Мы не выросли среди этого, это нам не знакомо.

Это далеко и неправда. 

Можете назвать самую страшную книгу, которую вы читали? И какая книга за последнее время произвела на вас самое сильное впечатление, такое, что вы всем ее рекомендуете?

Самой страшной книгой, которую я читала, была небольшая брошюра из букинистического магазина, где я работала. «Стенограмма совещания деятелей советской музыки под руководством А. А. Жданова». Там такая тяжелая атмосфера, так эти заслуженные, интеллигентные люди топили друг друга… Больше всего пугают, конечно, реальные вещи, особенно когда ты держишь в руках свидетельство этих событий.

А из недавно прочитанного меня очень впечатлила книга венгерского писателя Аттилы Вереша «Восстанавливая реальность». Она тоже жуткая, но при этом многослойная, там и абсурд, и реализм, а в конце все вырастает до каких-то колоссальных, вселенских масштабов. Хотя начиналось с рассказов о том, например, как человек укусил собаку. Это отдельные рассказы, которые постепенно сплетаются между собой.

Мне тоже кровь холодят именно реальные истории. У меня все внутри сжималось, когда я читала «Крутой маршрут» Гинзбург, «Вечную мерзлоту» Ремизова. А из последнего впечатлило тоже страшное ― «Цементный сад» Иэна Макьюэна. Там у детей умерли родители, и они сами их закопали, чтобы не попасть в приют. Все очень подробно описано, даже местами мерзко становится. Мне было действительно страшно. Как говорится ― и в «Сгинь!» я тоже использовала это выражение, ― «Не бойся мертвых, бойся живых».