Книжная анкета
Льва Данилкина

«Незнайка» — первый, детгизовский, с лаптевскими рисунками. Отец читал-читал ее мне, потом — прям я помню, это глава про Тюбика была, — сказал: «Валяй сам дальше».

«Что делать?», пожалуй. Тогда, в конце 80-х, уже принято было третировать Чернышевского как литературного идиота, но мне было привито уважение к этой книге — и способность слышать его стиль. Я, было б время на это, еще раз сейчас перечитал бы — с удовольствием, именно из-за стиля.

«Над пропастью во ржи», видимо. Я припозднился — лет в 18, и она вообще никак не срезонировала. Хотя многие мои ровесники, мой друг Семеляк, у которого недурной вкус, и, вообще, он очень тонкий человек, разговаривали цитатами из нее, молились на Сэлинджера. А я вот не улавливал никакого сходства с этим Холденом, или как там его.

Я, странным образом, не книжный человек. Есть несколько книг, которые я перечитывал миллион раз, — «Незнайку на Луне», «Тома Сойера», «Хранителей», «Трех мушкетеров», «Пиковую даму», «Мертвые души», и они часть меня, буквально. Есть несколько книг, от которых я испытал шок, у меня волосы дыбом стояли, — от «Хранителей», которых я случайно, знать не зная ни о каком Толкине, нашарил, как Бильбо кольцо, в сельской библиотеке, до первого сборника рассказов Сорокина, который я году в 93-м тоже втемную, понятия не имея, кто автор, купил в лавке при Музее кино — и чуть в обморок не хлопнулся прямо в метро на первом же рассказе; но как они на меня повлияли, сделали ли они меня лучше — нет, конечно. Такой же скверный остался у меня характер — и все прочее.

У Барнса есть одна книга, не роман. Она радикально поменяла мой способ письма, стиль, способ поиска материала, и все, что написано мною до контакта с этой книгой, в плане формы — просто мусор.

Гоголь, Носов. Ленин, пожалуй. Жолковский.

Набоков, Довлатов, Хармс, Бродский, пожалуй. Ахматова. Это я нарочно — из тех, кто в самом общепринятом пантеоне. С возрастом эта мизантропия литературная только усугубляется — особенно по отношению к условным современникам. Я б не мог сейчас работать литературным критиком, потому что тут нужен энтузиазм и ощущение, что хоть с кем-то ты солидарен или хотя бы ощущаешь себя на одной волне. Я, видимо, в каждой рецензии бубнил бы одно и то же: либо пишите как Семеляк в «Средней продолжительности», либо вообще помалкивайте. Но это не литературная критика, а ворчание.

Я так и делал, когда работал в «Афише»: швырялся книжками в стенку, теми, на которые потратил много времени, — и в какой-то момент понимал, что запорол три-четыре дня жизни и убил на сколько-то еще свои глаза, ничего про них писать не надо, просто забыть. Сейчас у меня такое желание возникает исключительно со своими собственными, но это другой разговор.

«Том Сойер», что ли. Сам я по-прежнему помню в ней каждую страницу, но меня смущает, что для следующих поколений — к чьим мнениям я отношусь очень уважительно — она выглядит анахронизмом.

Ну или «Груффало» и «Улитка и Кит» Дональдсон. Жаль, у меня не было их в детстве.

«Незнайка на Луне». Мне, правда, не надо ее перечитывать, я наизусть знаю — но все равно иногда натыкаюсь и зависаю на пару страниц, это абсолютная моя Библия, чуть ли не к любой ситуации в жизни есть референс оттуда — и самая точная из возможных формулировка, вердикт. Я страшно хотел бы ее записать сам как аудиокнигу, мне кажется, я неплохо ловлю носовские интонации.

Сим. Дрейден «В зрительном зале — Владимир Ильич». Не так много людей в мире, которым, как и мне, крайне любопытна тема «Ленин и оперы». Этот самый Дрейден был одним из них, похоже, рано или поздно мы должны были наткнуться друг на друга.

Я читаю медленно и неохотно, поэтому не читал сотни книг, которые в коллективном сознании квалифицируются как «важные», — и мог бы кого угодно шокировать своей темнотой, если примусь перечислять их: боже, и этот кретин еще выдавал себя за литературного критика?! Но хвалиться тут особо нечем. И насчет «не собираюсь» — не хотелось бы терять надежду, что завтра мне удастся стать чуть менее глупым, чем сегодня. Авось еще прочту, чего зарекаться-то.

Ну пусть будет «Воскресение в Третьем Риме» Микушевича. Я когда-то много писал о ней, толку от этого, как всегда, было немного. Но это чуть ли не единственная отечественная книга из написанных после 2000 года, которая есть у меня в комнате.