Книжное бинго
Виктора Пелевина

Герой романа, не страдающий от избытка алфавита русский писатель Константин Параклетович Голгофский (мы помним его по книге «Искусство легких касаний»), при помощи особой техники дыхания обнаруживает, что у себя на коврике для йоги он превратился в Жиля де Рэ.

Весь сюжет — это своего рода карусель сансары, а билеты на нее продает талантливый московский физик Женя Эпштейн, которого эта карусель в итоге и засасывает, превращая в the Джеффри Эпштейна. Изначально цель скачков и перемещений по якорным точкам прошлого с переговорными кабинками в телах Жанны д’Арк, Жиля де Рэ и императора Тиберия была вполне благой, но скотство и разврат в итоге победили.

Несмотря на то, что большой русский критик уже давно ничего не пишет про большого русского писателя, Виктор Олегович не сдается и выводит в тексте вместо говорящей рыбы Мусю Боцман, автора канала «Гадюка Боцмана», и продолжает в несколько фекально-вокальном виде высказывать ей свое уважение.

Виктор Олегович, это специально для вас карточка. Так и знала, что вы заглянете.

В книгах по вселенной Трансгуманизма адмирал-епископ Ломас, отправляя Маркуса Зоргенфрея на очередное задание-перевоплощение, обычно вываливал на него мини-википедию, чтобы тот не отвлекался от, собственно, задания. Так и здесь: читателю не придется далеко ходить, чтобы узнать, что такое симулякр, за что казнили Жиля де Рэ, при чем здесь вообще ниббана и язык пали, как харвестируют loosh и так далее. Разумеется, в первую очередь читатель узнает о том, что хуже критиков могут быть только кинокритики.

Всю дорогу писатель Голгофский пьет рассол, рифмуя пупырчатые зеленые огурчики с дилдо. Сразу видно, что книжка весной выходит.

Виктор Олегович не скупится на инвективы и в этом романе, но теперь предусмотрительно пишет их все через звездочку. Филворды, которые мы заслужили.

Разумеется, такой скорый выход новой книги — аж за 4 месяца до очередного литературного 3 сентября — не мог не породить вопросов о том, писал ли Пелевин роман старым пелевинским способом, подключившись к творческому потоку, или кто-то теперь подключился к нему. Ответ, и довольно гневный, на этот вопрос дает сам автор: истинное творчество непредсказуемо, замкнутые лингвистические модели ждет дегенеративное вырождение, настоящий творец создает что-то новое даже из обломков старого, а творить при помощи искусственного интеллекта — все равно что, цитата, «переливать жир из ж*пы в сиськи». В общем, да, видно, что сам писал.

Любовь Пелевина к Набокову — то, что спасает этот и вообще любой его роман. Даже ругательная цитата из Набокова возвышает текст, и нарочито неуклюжая набоковская нежность немного улучшает финал. Кстати, без упоминания Янагихары тоже не обошлось, странно, правда, что не через звездочку.

См. стр. 20–21 печатного издания романа.

Такая тоска читается в коротких вставках с виллы Тиберия. Пить бы сейчас густое золотое фалернское, глядеть на свеженький, только что сотворенный мир, на строгие линии и чистую синеву, а приходится читать файлы Эпштейна. Сто процентов понимания, Виктор Олегович, сто процентов.

Если и есть что-то однозначно полезное в новом романе Пелевина — так это очень доступное объяснение бодрийяровской теории симулякров. Он ее через каждый роман объясняет, но в этом уложился совсем доступно. Если вам вдруг завтра сдавать, не пропустите.

А вообще, мы уже третий? пятый? пелевинский роман подряд наблюдаем странную и сложную картину. Вот был великий писатель, и великий писатель нынче медленно спускается с Олимпа, по пути оступаясь и скользя, цепляясь за чахлые ветки и еле заметные уступы, чтобы подольше задержаться на высоте. Ему бы отдохнуть, набраться сил, а он все идет, качается, вздыхает на ходу — ох, ох, гора кончается, да ну и в ж*пу вас всех.