Поставили на паузу:
за что дали Нобелевскую премию по литературе

Сегодня Нобелевский комитет вручил премию по литературе канадской поэтессе, эссеистке и филологу Энн Карсон. Главный редактор журнала Анастасия Завозова объясняет, почему Энн Карсон такая классная и почему ее стоит читать именно сейчас.

Что можно сказать о решении Нобелевского комитета присудить премию по литературе Энн Карсон?

Что, во-первых, нельзя просто так взять и не посмотреть экранизацию «Одиссеи».

Действительно, недели Древней Греции в мировом культурном пространстве 2026 года завершились вручением Нобелевской премии по литературе одному из самых известных филологов-классиков в мире. Огненное око поп-культуры обратило свой взгляд на античность и увидело, что это долголетие по степени сохранности может поспорить с московским.

Поэтому вручение нобелевки Энн Карсон — оно, действительно, за новые формы в литературе, что, пусть даже и в той самой игровой форме, все поставляет и поставляет нам древнегреческая древность, давним проводником и переводчиком которой выступает Карсон. А тем, кто этого не понимал и не ощущал раньше, в этом году на пальцах дообъяснял Нолан. Конечно, его «Одиссея» местами напоминает «Давай поженимся», только без Розы Сябитовой, и это очень, может быть, зря, потому что, будь Роза на Итаке, там бы все сразу и без разговоров заплатили выкуп за невесту и уже вовсю танцевали бы на газетке. Но даже в такой форме эта история остается огромной и прекрасной, и Карсон знала об этом — и о великой притягательности античности — и смогла донести это чувство до нас, в целом, даже и без помощи Нолана.

А во-вторых, это, конечно, своего рода признание роли переводчика как оракула, который вечно пытается интерпретировать отсутствие, описать свет и переложить в слова воздух, стоя в темной пещере спиной к источнику света. В своем интервью журналу The Paris Review Карсон сравнивает процесс поэтического письма с переводом, когда ты сидишь — и позвольте мне использовать этот глагол — палимпсестишь свою мысль, зачеркивая одно значение и накладывая поверх него другое, более удачное, более новое, более светлое, и пока этого света нет, ты ни о чем не можешь говорить.

Почему же это вдруг стало важно теперь? Почему премию по литературе дали человеку, который слушает пустоту, фиксирует лакуны, в буквальном смысле посвятил свою жизнь изучению паузы — хиатуса — и той самой невозможности полного сближения с объектом любви, в которой, по мнению Карсон, и таится счастье, наивысшее в своей несбыточности? В своем эссе «Горько-сладкий эрос» (ЛЁД, 2024) Карсон пишет о той самой гибельности полного сближения с объектом любви, останавливаясь вместо этого в одном шаге от счастья, в одном шаге от смерти.

Потому что в той точке, где мы находимся сейчас, это вдруг стало даже не то чтобы важным, а, скажем так, осязаемым. Паузы, пробелы, кластеризация и фрагментаризация мира — это то, что вдруг стало частью повседневности, мы стали замечать тишину больше, чем шум, потому что ее стало так мало, и цезуры — потому что они вдруг стали такими громкими.

И в этой тишине мы услышали наконец шум кошачьих шагов и дыхание рыб, и еще — как щелкают ножницы мойр.