Вот такая, блин,
вечная молодость:
почему мы до сих пор
читаем и смотрим
«Сумерки»

С 17 сентября в кинотеатрах России снова покажут все части экранизации романа Стефани Майер «Сумерки» — и сезон «хоа-хоа-хоа» будет в очередной раз открыт. Главный редактор нашего журнала Анастасия Завозова вспоминает свои нулевые и объясняет, почему миллениалы до сих пор не могут расстаться с этой историей.

Давным-давно-предавно, во второй половине нулевых, я работала в журнале Elle Girl. Тогда это был такой довольно целомудренный журнал для подростков — в Yes! вовсю выбирали белье для секса, Cool Girl к тому времени вообще закрыли за пропаганду скотства и разврата (т. е. материалы о контрацепции), — а мы, со звонкими пионерскими интонациями продолжали настаивать на том, что прыщи, училка по химии и прыжки через козла тоже, знаете ли, проблемы, достойные освещения.

В общем, уровень сознательности журнала Elle Girl был такой, что редкие материалы о сексе нам писала великая русская писательница Марина Степнова (но это уже совсем другая история).

Тогда-то мне и пришлось прочитать «Сумерки». Я была очень взрослая, мне было, возможно, уже двадцать четыре, и я такой фигней не интересовалась, я тогда читала Понтоппидана — развивалась, в общем, согласно возрасту. Но «Сумерки», как и «Гарри Поттер», были тогда нашими тучными коровами-кормилицами — не знаешь, кого ставить на обложку: ставь Эмму Уотсон или Кристен Стюарт, а через месяц — Эмму Уотсон с Дэниэлом Рэдклиффом, а еще через месяц — Кристен Стюарт с Робертом Паттинсоном и так далее. Жаль, что никто из каста «Гарри Поттера» не встречался, скажем, с кем-нибудь из каста «Сумерек», а то бы мы весь год жили припеваючи.

В первый раз чтение «Сумерек» не произвело на меня должного эффекта, и дело тут было не столько в Понтоппидане, сколько в возрасте. В те годы я еще ко всей литературе подходила с одинаковой планочкой в 25 сантиметров: все книги, понимаете ли, должны быть хорошей литературой. 

Чтобы если уж герои, то только полнокровные и живые, если уж сюжет, так структурный и продуманный, а уж финал — чтоб был вообще как хурма: сладко, но нет-нет да и стянет горечью рот.

(Если вдруг вы почему-то не читали «Сумерки», то это история о том, как школьница по имени Белла переезжает жить к отцу в маленький сумрачный (sic!) городок и там влюбляется в столетнего вампира в теле юного юноши. Он жаждет ее крови, но любовь побеждает все, в том числе и вторую отрицательную.)

Так вот, с этой же планочкой я подошла и к «Сумеркам»: ну что это за литература такая, почему так плохо написано, почему в финале героиня, ничем не жертвуя, получает всё и собаку в придачу и почему вообще, когда она начала встречаться с холодным как лед вампиром, в ее жизни в принципе ни разу не возникло ни одной женщины, которая сказала бы ей вслед страшным голосом: «Ну смотри, застудишь себе все придатки, потом не жалуйся!»?

Вопросы, вопросы.

Но время шло, и моя планочка скукоживалась, я перестала работать в журнале для подростков, но теперь уже скучала по их проблемам и в целом по тому периоду в жизни, когда через любого козла можно было запросто перепрыгнуть. Тогда-то роман Стефани Майер открылся для меня с новой стороны и стал чем-то вроде куриного бульона для души: когда все плохо, я перечитываю «Сумерки» и пересматриваю экранизацию (разумеется, чаще всего — первой части, своим мерзлым, сизоватым инди-вайбом и напоминающую тех самых легендарных синюшных советских куриц, бульон из которых, по рассказам старожилов, всегда выходил на славу).

Теперь я и есть тот самый старожил — синоним миллениала. Я помню Оксану Робски и роман «Духлесс» до того, как он стал постиронией. Я стояла за последним томом «Гарри Поттера» в ночь его выхода, и для меня играл стареющий Эдриан Пол. Я покупала книги издательства «Амфора» не на «Авито».

Мне, в общем, уже

слишком давно семнадцать.

Этим длинным и довольно личным вступлением я пытаюсь подвести не только вас, любезные читатели, но и себя к мысли, что «Сумерки» стали для нас привычным, циклическим явлением, чем-то вроде сезона лисичек в ресторанах, в основном потому, что когда-то нам с этими книгами и фильмами было семнадцать в одно и то же время и оно сохранилось там навсегда, в идеальной, так сказать, заморозке.

Заморозка — вообще хорошая метафора для того, чтобы объяснить неумирающую популярность этой истории. Главные герои, Белла и Эдвард, встречаются ровно в тот момент своих жизней, когда у нее еще нет никаких реальных проблем, а у него их нет уже давно. Она — школьница, которой не надо готовиться к ЕГЭ, он — дед, которому не надо в поликлинику. Они встречаются на залитом солнцем лугу, он прекрасен, он весь как божия гроза, она успела накатать сочинение по Шекспиру и сделать матешу, и теперь единственная их проблема — кто из них кого сильнее любит. Такой любви у них никогда не будет, доведись им стать взрослыми, потому что у этой любви есть срок годности и она портится от совместной ипотеки и рассыпанного по полу лего, а здесь Майер навсегда замораживает и любовь, и героев в идеальном состоянии. Белла никогда не будет покупать себе крем от морщин вокруг глаз, Эдвард не умрет от рака простаты, им не придется копить на новостройку где-нибудь в Ново-Сиэтлово и подаваться на налоговый вычет, потому что он сказочно богат и всех проблем у них — см. выше, да разве что Вольтури, как те самые родственники со стороны кладбища, нагрянут в гости, но в итоге даже крови не останутся попить.

Это примерно такая же безусловная, безлимитная любовь, как у Кэти и Хитклиффа, — не случайно продажи «Грозового перевала» выросли после того, как в «Сумерках» его, вздыхая, читала Белла, — только там все умерли несчастными, а здесь все умерли счастливыми, и если Кэти после смерти ищет-ищет Хитклиффа, как гроб на колесиках, под который тот в итоге и бросается, то здесь герои, умерев, обретают вечную красоту, вечную любовь и вечную молодость, а кроме того, открывают для себя энергию вечного денежного потока. Кто-то скажет — скучно, но скука как будто бы ровно то, чего так не хватает в современном мире. Любовь к «Сумеркам» становится чем-то вроде индекса красной помады: когда-то и деревья были зеленее, и заправиться можно было без очереди, а теперь другого две тысячи седьмого года у нас для нас нет.

Когда я прочла и посмотрела «Сумерки» в первый раз, в том самом далеком 2007 году, я больше всего смеялась над канонической фразой Эдварда о том, что он может прочесть мысли любого человека — кроме мыслей Беллы. «А у тебя — ничего», — говорил он, глядя на Беллу влюбленными глазами, и сила его любви была такова, что он ни на секунду не заподозрил, что, возможно, у Беллы в голове просто нет никаких мыслей. Что она, возможно, просто тупая как валенок. Но, опять же, только с возрастом начинаешь ценить это великолепное состояние идеально пустой головы, когда начинаешь платить деньги не за то, чтобы поумнеть, а за то, чтобы хотя бы на минутку перестать думать-думать-думать.

И «Сумерки» его обеспечивают. Это в буквальном смысле тот самый роман, который не заставляет читателя задуматься. 

В навеки застывшей атмосфере семнадцати лет и медленно текущего по модему интернета нет места беде, войне, мировому кризису, ценам на бензин и глобальному потеплению.

Есть только любовь, жизнь, смерть и бессмертие, точнее — посмертие, в котором буквально нет ничего внешнего, никакого мира, кроме внутреннего, и самое ужасное, что здесь может случиться, — это экзамен по геометрии или нападение вампира, но мы-то с вами знаем, что, приди любой вампир сейчас, скажем, в визовый центр подаваться на визу, еще неизвестно, кто у кого выпьет крови.

Однако я все это время как будто бы говорю о возрасте как о чем-то, скорее, проигрышном — то ли дело вечные крио-семнадцать, когда у тебя еще все впереди и ты еще не понимаешь, что это выражение звучит как угроза. Однако возраст и само взросление именно то, что позволило нам протащить «Сумерки» в относительную вечность, позволить им дожить хотя бы до 2026-го и не состариться (а это даже больше, чем-то, на что мы сами сейчас можем рассчитывать).

Все дело в том, что теперь мы можем вполне спокойно признаваться в любви к «Сумеркам», не боясь осуждения, как тогда, в нулевые, когда все читали Паланика и Эрленда Лу (Эрленд Лу who?), а над читателями Стефани Майер все неиронично смеялись.

Во-первых, потому что чужое мнение по таким вопросам нас теперь чаще всего не волнует. А во-вторых, теперь мы и сами над собой можем неиронично посмеяться. От рилсиков, в которых женщина 35+ обнаруживает, что вместо семнадцатилетнего школьника ей теперь нравится приятно взрослый и порноусатый отец главной героини, до тортов и поздравительных открыток с надписью: «И давно тебе 17?» (мне подарили такую, когда мне исполнилось 42) — мы смеемся над собственной любовью к своему же безоблачному, беспроблемному прошлому, которое остановилось, которое за-мер-ло, отдышалось немного и снова пошло, но тут нам уже было пора на работу.

Что ж, по крайней мере,
это прошлое было сияющим.