Отрывок из романа
«София возвращалась домой»
Наринэ Абгарян

В июле в редакции «Астрель-СПб» вышел новый роман Наринэ Абгарян «София возвращалась домой» — история о несгибаемой воле, стремительном взрослении и свободе быть собой. 

Впервые с будущей героиней своей книги Наринэ Абгарян познакомилась, когда на кладбище увидела памятник с надписью: «София Алексани Марандян. 1890–1964. С 1905 по 1946 год жила в Китае, лишилась мужа и родных, оставила роскошную жизнь, вернулась на родину и похоронена под этим могильным камнем, который оплатила сама». Писательница пронесла этот образ сквозь время и развернула свое впечатление в целый роман о нелегкой судьбе девушки из патриархального мира, вынужденной бороться за свободу.

Мы публикуем отрывок из романа.

∗∗∗

Пришлось очень постараться, чтобы не выдать своего волнения. К счастью, отец с тетушкой затеяли разговор о прошлом и, поглощенные своими воспоминаниями, особого внимания на Софию не обращали. Наконец спустя целую невыносимую вечность задвигались, ознаменовав окончание ужина, тяжелые стулья и зашуршали по поверхности ковра приглушенные тугим шерстяным ворсом шаги. София с облегчением выдохнула и, пожелав всем спокойной ночи, направилась в свою комнату. Переодевшись в дорожное, она легла в постель, подоткнув одеяло со всех сторон таким образом, чтобы нянечка не заподозрила неладное. Та всегда заглядывала к ней, чтобы благословить сон — ритуал, заведенный с детских времен и доставлявший обеим большую радость. Сегодня София ждала нянечкиного прихода с особым нетерпением — не хотелось заставлять Давида долго ждать. Узелок с вещами она затолкала под кровать, туда же сунула сверток с несколькими кусками щедро посыпанного сахарным песком сали. Ехать предстояло почти до рассвета, уснуть в подпрыгивающей на дорожных колдобинах повозке Софии вряд ли бы удалось, а при вечной тряске, от которой ее мутило, помогало лишь сладкое. В комнате было темно — она предусмотрительно задула свечи, оставив гореть лишь крохотную масляную лампу. Низко висящий круг луны, заглянув в окно, долго шарил по полу и, дотянувшись-таки до книжного шкафа, водил по корешкам книг пальцем. София прислушалась — не идет ли кто, выбралась из кровати, сдернула с полки томик с «Кентервильским привидением» и сунула в узелок с вещами.

Забралась снова в постель, завернулась в одеяло, глубоко вдохнула и выдохнула, унимая сердцебиение.

Когда наконец скрипнула дверь, она, зарывшись поглубже в подушку, прошептала притворно сонным голосом:

— Долго ты сегодня, я почти уснула.

Нянечка села на край кровати, чтобы прочитать молитву.

— Ты почему не расплела косы? Давай я тебе помогу.

— Ничего, пусть так. Иначе сон уйдет.

— Ну, как хочешь.

София зажмурилась и вдруг ощутила, как сильно устала — давало о себе знать нервное напряжение последних дней. Веки отяжелели, будто наполнились свинцом, запершило в горле, заныли ладони: они всегда ныли, когда она сильно уставала или болела, и тогда ей сложно было удержать что-либо в руках, пальцы сами разжимались, отказываясь подчиняться. Под монотонное звучание молитвы она неожиданно для себя провалилась в недолгий и тягучий сон, но сразу же проснулась, когда нянечка поцеловала ее.

— Пусть Бог оберегает тебя, моя девочка, — прошептала она своим чуть надтреснутым глуховатым голосом.

— Спасибо, моя родная.

Нянечка со вздохом поднялась, пошла к двери, что-то бормоча себе под нос. Обернулась на пороге, покачала головой.

— Может, все-таки расплетешь косы? Ведь не дадут нормально выспаться.

— Хорошо, расплету, — покладисто отозвалась София. Она чуть приподняла голову с подушки, попыталась поймать взгляд нянечки. Но лицо ее сливалось с темнотой, единственное, что возможно было разглядеть, — нечеткий силуэт ее кругленького тела. 

Едва стихли шаги за дверью, София сбросила с себя одеяло. Масляную лампу, которую нянечка загасила перед выходом из комнаты, заново зажигать не стала — света от луны было достаточно, чтобы не потеряться в пространстве. Она заправила одеяло и накинула сверху покрывало, тщательно расправив все складки. Приоткрыла форточку, прислушалась к голосу совы-сплюшки. Нянечка называла ее печальной птицей, потому что зов ее, тоскливый и безрадостный, всегда рвал душу.

— Будто предал кого-то, — приговаривала она. 

«Сплю-ю-ю, сплю-ю-ю», — звала сплюшка сквозь рассеянную лунным светом ночную мглу. У Софии сжалось сердце — ведь шаг, на который она решилась, можно было истолковать именно как предательство. Она знала, что навлечет позор на семью, но поступить по-другому не могла. Оставив на видном месте записку, где просила не беспокоиться и обещала очень скоро дать о себе знать, она вытащила из-под кровати узелок и, переобувшись в ботиночки, бесшумно выскользнула за порог.

∗∗∗

Большую часть дороги София проспала, положив голову на плечо Давида. Он обнимал ее одной рукой, другой же заботливо поправлял сюртук, которым ее накрыл. Невзирая на начало мая, ночи оставались прохладными: земля после необычно долгой зимы прогревалась медленно и неохотно. 

Несколько раз София просыпалась, и в тот короткий миг между сном и явью, который необходим человеку для перехода из одной реальности в другую, на ее лице отображалась вся гамма противоречивых чувств — от страха и замешательства до облегчения и радостного восторга. 

— Неужели все это на самом деле происходит? — шептала она, отвечая робким поцелуем на поцелуй Давида. Потом или молчала, или же говорила что-то необязательное — о погоде, о том, что намеренно взяла мало вещей — мы ведь всего пару дней побудем в деревне Ахум, верно? Потом вернемся и помиримся с моей семьей. Отщипывала крохотные кусочки от сали, ела сама и протягивала Давиду — но тот всякий раз отказывался, поясняя, что не любит перекусывать в дороге. 

— А я должна, иначе меня укачает, — отвечала она расстроенным голосом, будто извиняясь за то, что вынуждена есть. Зато обрадовалась, как ребенок, когда кучер с благодарностью принял угощение: «Скажите, вкусно, у нашей Гуле самый вкусный в мире сали!» Кучер подтвердил: «Так и есть, ориорд, вкуснее сали я не ел. Ну, может, только тот, что пекла моя мать — она совсем чуть подсаливала начинку, и от этого она казалась странноватой, все-таки не привыкли мы мешать сладкое с соленым, но ей-богу, была не менее вкусной!» Говорил он не оборачиваясь и старался по возможности не встречаться взглядом с молодыми, не из-за почтительности, а потому, что понимал, что именно происходит, и не одобрял этого. Но и неодобрения своего не выказывал: его долг — сделать свою работу и получить деньги, остальное его не касается. Давида поведение кучера раздражало, но он хранил молчание. София тоже не подавала виду, может, потому, что не подозревала об отношении кучера, а может, не придавала ему значения. Наевшись и наговорившись, она снова засыпала, приобняв своего возлюбленного и трогательно прижавшись щекой к его плечу, он же поправлял на ней сползающий сюртук и чутко прислушивался к звукам темноты. На ночные поездки люди решались крайне редко — всегда была опасность нападения разбойничающих в округе гачагов ^{1Абрек (азерб.).}
, промышляющих грабежом и похищениями ради выкупа. Заряженное ружье лежало рядом на сиденье, и Давид почти не снимал с него руки. Кучер был основательно экипирован: грудь его крест-накрест обтягивал патронташ, на поясе болтался кинжал, стертая рукоять которого свидетельствовала о том, что без дела он редко оставался. Под пассажирским сиденьем лежал топор — Давид был уведомлен о его наличии сразу же, как пришел договариваться о поездке. Кучера нужно было выбрать не только опытного, но и крепкого, готового постоять за себя и за пассажиров. Таковой нашелся, но за тройную плату. Помимо запрошенной безбожной цены, он настоял на том, чтобы самому выбрать день: возничие отлично знали, что после всякого громкого ограбления гачаги уходят высоко в горы, чтобы затаиться от полиции, потому приблизительно понимали, когда лучше предпринимать ночные поездки. Дождавшись очередного разбойного нападения, кучер сразу же дал знать: 

«Сегодня отправляемся в путь. И погода как раз наконец прояснилась, небо будет чистым и звездным, не заблудимся».