Отрывок из книги «Серебряная Элита» Дани Франсис

Обхватив колени, размышляю о том, что возможностей у меня очень немного. В сущности, нет совсем. Я крупно, очень крупно вляпалась. Заходит солнце, и меркнет свет, сочащийся в камеру сквозь крохотное оконце. На потолке — флуоресцентная лампа, но она пока не горит. Должно быть, свет здесь включается по расписанию.

Проходит еще час. Теперь камера купается в тенях. Но длится это недолго: как я и предполагала, через несколько минут вспыхивает лампа на потолке. При этом потрескивает — и этот треск мне приходится слушать еще добрый час, пока он не стихает до едва слышного гудения.

В коридоре слышатся шаги. Я мгновенно напрягаюсь и прислушиваюсь. До сих пор все, кто шел мимо моей камеры, проходили мимо.

Шаги останавливаются за дверью.

Пронзительно пищит электронный ключ, и дверь отворяaется.

У меня подскакивает пульс, когда в камеру входит мистер Молчун. Он больше не в форме. Теперь на нем черные брюки и черная рубашка из какой-то облегающей материи.

Длинные рукава закатаны, мускулистые руки на виду.

Он входит и прикрывает за собой дверь. В холодном, резком искусственном освещении любое другое лицо показалось бы жестким и изможденным: такой безжалостный свет не льстит внешности. Но мистер Молчун по-прежнему великолепен. Как можно с такой внешностью служить в Структуре? Пошел бы в Департамент личных услуг — ему бы там цены не было, купался бы в кредитах! Из него вышел бы потрясающий жиголо. Богачи из Пойнта отдавали бы все свое состояние за пару часов в постели с таким красавцем…

Он окидывает меня оценивающим взглядом.

Интересно, что видит? Даже представить не могу, как я сейчас выгляжу. Чувствую себя потной и чертовски усталой. На голове наверняка воронье гнездо: весь вечер я то и дело запускала руку в волосы. Вскакиваю с матраса, на котором сидела. Гость все равно возвышается надо мной, как башня, но покорно смотреть на него снизу вверх я не собираюсь!

— Меня зовут Кросс.

С чего это он решил представиться? Такого я не ожидала. Однако, скрыв свое удивление, поднимаю бровь:

— Что за имя такое — Кросс? Или это фамилия?

Он поднимает бровь в ответ:

— Не стоит критиковать чужие имена тому, кого назвали в честь птички. Рен — вьюрок? А почему не Воробьишка? Или Голубка?

Я молча смотрю на него прищуренными глазами.

— Я капитан Серебряного Блока, — продолжает он.

Точно, Серебряный Блок! Так я и знала. Их непробиваемые щиты. Их методы допроса. И самоуверенность, переходящая в наглость.

— Значит, капитан Кросс, — насмешливо повторяю я. — Не молод для такого звания? — На вид ему года двадцать два, никак не больше.

Не обращая внимания на насмешку, он продолжает:

— Можешь звать меня «капитан». Или «сэр», без разницы.

— А ублюдком можно?

На это он тоже не отвечает.

— Тебе приносили ужин?

— Нет, — холодно отвечаю я. — Я предположила, что вы уже начали морить меня голодом.

— Морить тебя голодом никто не собирается. — В голосе появляются насмешливые нотки. — Наши курсанты должны быть здоровыми и сильными.

Я застываю на месте:

— Какого черта? О чем ты говоришь?

— О том, что ты присоединишься к Структуре. — Он улыбается, но совсем не доброй улыбкой. — С завтрашнего дня.

У меня падает сердце. Его слова придавливают, как камень; с каждым мигом все сильнее осознаю ужас своего положения.

Никогда! Ни за что!

Может, список возможностей у меня и скуднее доходов граждан в Округе В, но скорее соглашусь жрать дохлых крыс, чем вступлю в Структуру!

— Ч-что? — переспрашиваю я.

— Не люблю повторять дважды. — И Кросс поворачивается к дверям.

— Не смей уходить без объяснений!

Он разворачивается ко мне. Поднимает бровь:

— Любопытно, с чего ты решила, будто я обязан что-то тебе объяснять?

— Это обычная вежливость.

— По-твоему, я вежливый? — Он смотрит на меня с откровенной иронией. Однако идет навстречу и, скрестив руки на груди, объясняет: — Я решил не отправлять тебя обратно в твой округ. Твои навыки эффективнее использовать здесь.

— Мои навыки нужны на ранчо! На мне животные, и теперь, когда дяди нет, только я…

— Ранчо передано другой семье. Новые хозяева вступят во владение завтра утром.

От этих слов сердце падает еще ниже. Теперь мне всерьез грозит разрыдаться. Я тяжело дышу, слезы щиплют глаза. Ранчо — мой дом! Верно, такова практика Системы: людей то и дело перебрасывают в новое жилье, на новые места работы. Но плевать мне на то, что так поступают со всеми! Я не «все»! Они отняли у меня дом! Во мне растет негодование. Кому передали ранчо? Что, если новые хозяева не будут добры к нашим животным? Если станут дурно обращаться с Келли? Неужели я никогда больше ее не увижу? Эта мысль — словно острый нож в груди.

О чем-то умолять этого человека невыносимо, и все же я слышу собственную мольбу:

— Тогда позволь мне работать на этих новых хозяев! На ранчо я буду полезна! Я…

— Нет.

Меня начинает трясти от гнева.

— Я не стану служить в Структуре!

— Либо Структура, либо один из наших трудовых лагерей.

— Отлично. Мой выбор — трудовой лагерь.

— Выбираешь здесь не ты.

Я издаю громкий стон:

— Тогда зачем ты предложил мне выбирать?

Уголок его рта ползет вверх — и, клянусь, на мгновение я замечаю в голубых глазах искорку веселья.

— Некоторых утешает иллюзия выбора.

— Какой же ты мерзавец! — Я глубоко вдыхаю, стараясь успокоиться.

Этого он тоже словно не слышит.

— Переночуешь здесь, в камере. Ужин тебе скоро принесут. Завтра утром кого-нибудь за тобой пришлю, тебе выдадут сменную одежду, отведут в душ, а потом на собеседование.

— Собеседование?

— Ты здесь появилась очень вовремя, — усмехается он. — Попала нам в руки за день до начала новой учебной сессии. Как по заказу!

— Нет! — Стать шестеренкой в военной машине Генерала, направленной против модов, — эта мысль наполняет меня тошнотворным ужасом.

— А в чем дело? Боишься не справиться?

— Еще чего! Просто не хочу подчиняться приказам тех, кто убил моего дядю.

При этих словах он расправляет плечи. Смерив убийственным взглядом, делает шаг ко мне. Я инстинктивно отступаю — и тут же кляну себя за это проявление слабости.

— Твой дядя дезертировал из Структуры и предал Систему. А это значит, что ты либо знаешь больше, чем говоришь, либо дура, которую он всю жизнь обманывал.

Он снова делает шаг ко мне. На сей раз я к этому готова и не отступаю. Нас разделяет всего несколько дюймов.

Кросс наклоняется ко мне, говорит вполголоса, почти на ухо:

— Но сдается мне, что ты, Голубка, совсем не дура!

От его близости шевелятся волоски на затылке. Сердце гулко ухает в груди, но я заставляю себя встретить взгляд Кросса.

— На случай, если ты забыл: Джейд Вейленс заглядывала мне в голову. Она же отлично читает мысли, верно? От нее ничего не скроешь. Если бы я знала, кем был мой дядя, она бы это поняла.

Однако это напоминание, кажется, на него не действует.

— Если считаешь меня обманщицей, зачем вербовать меня в Структуру? — бурчу я.

— Потому что я тебе не доверяю. Ни на грош, — он пожимает плечами. — Подполковник Вейленс полагает, что ты не представляешь угрозы. А вот я еще не решил, согласен ли с ее оценкой. И пока не решу, предпочту не выпускать тебя из поля зрения.

— Какая честь для меня!

— Вот именно, — невозмутимо отвечает он. — Стать курсантом Серебряного Блока — большая удача. В Программу обучения большой конкурс, девяносто процентов поступающих отсеиваются на входе. Тебе досталась редкая возможность, не профукай ее.

Я гордо вздергиваю подбородок:

— Так что это, наказание или привилегия?

— Поживем — увидим.

Он снова поворачивается и идет к дверям, но я его окликаю. Не хочу, чтобы он уходил. Может, он и ублюдок, но сидеть одной в четырех тесных стенах еще хуже, чем в его обществе. В камере время тянется бесконечно, каждая секунда растягивается в вечность; долго я этого не выдержу. Я не создана для одиночного заключения. Есть люди, способные его переносить, но я не из таких.

— Ты сказал, девяносто процентов отсеиваются на входе. А почему решил, что я попаду в оставшиеся десять? Не слишком ли ты веришь в эти мои предполагаемые навыки?

Он смотрит на меня с иронией:

— В самом деле хочешь поиграть в эту игру?

— В какую? — хмурюсь я.

— Сделаем вид, что я не заметил, как ты с двухсот ярдов всадила белому койоту пулю в глаз?

Вот черт!

Заметив выражение моего лица, он усмехается:

— Серьезно, ты думала, что, когда ушла из моего номера, я за тобой не проследил?

Ну разумеется, проследил! На что я надеялась?

— Просто случайно повезло, — отвечаю я. — Я умею обращаться с винтовкой, но не настолько же!

— Что ж, это мы скоро и выясним.

С той же довольной усмешкой он выходит из камеры и запирает за собой дверь.

Я стискиваю зубы, чтобы не закричать. Зачем, ну зачем дядя Джим научил меня стрелять? Зачем я оказалась такой хорошей ученицей? И какого черта он умер?

«Ты бросил меня! — беззвучно кричу я туда, где привыкла ощущать его сигнатуру. — Будь ты проклят! Почему ты меня бросил?!»

Все-таки не обходится без слез. Они переполняют глаза, двумя струйками текут по лицу. Черт с ними, с камерами: падаю на матрас, закрываю лицо руками и плачу, горько и безутешно. Нет сил держать лицо. Я бессильна, сломлена — и совсем одна в этом страшном, изломанном мире. Дяди Джима больше нет. Остались Тана и ее отец, они на моей стороне, но они — не Джим.

Ничего не осталось. Ни Джима, ни ранчо.

Но чуть позже чувствую, как со мной пытается связаться Волк, и вспоминаю: все же я не совсем одна. Мой самый старый друг все еще где-то здесь. До него пока не дотянулись.

Хотя, наверное, рано или поздно придут и за ним. Генерал Редден не успокоится, пока всех нас не поработит или не уничтожит.

— Привет, — вот все, что я могу сказать. И сама замечаю, как дрожит и спотыкается голос даже на этом коротком слове.

— Ты что, плачешь?

Неудивительно, что он не смог скрыть изумления. Я не из тех, кто показывает слабость.

— Нет. Просто, кажется, заболеваю. Хорошо, что ты заглянул. Мне надо отвлечься.

— От чего отвлечься?

— День не задался, — коротко отвечаю я. Не стоит признаваться Волку, что я в руках врагов. Не хочу, чтобы он тревожился или рисковал из-за меня. — Отвлеки меня. Расскажи, чем сейчас занят?

— Смотрю на океан.

Что-то сжимает мне грудь. Должно быть, тоска. Одна из немногих подробностей, которые я знаю о местонахождении Волка, — он живет на берегу океана; и в этом ему завидую. Сама я видела море лишь один раз, когда уговорила дядю взять меня с собой в поездку на побережье Округа Z. Несколько недель его упрашивала. В школе нам рассказывали об очертаниях Континента до Последней Войны, и меня заворожила мысль об океане — бескрайнем водном пространстве, полном удивительных созданий. Я не могла спать спокойно, пока не увижу его своими глазами! Наконец Джим сдался — и там, на берегу, перед лицом безбрежной стихии, я осознала, как велика наша планета и как ничтожны перед ней мы сами.

— Хотела бы я его увидеть! Должно быть, он очень красивый. Расскажи какой? Спокойный? Или сейчас шторм?

— Очень спокойный. Ни ветерка, ни волны.

— Как хорошо!

— Маргаритка… что у тебя случилось?

Я хочу ему рассказать — и расскажу когда-нибудь. Но не сегодня. Если заговорю сейчас о Джиме, о том, что его больше нет, об этой зияющей дыре в сердце, — совсем расклеюсь.

— Не надо об этом. Не стоит. Расскажи еще про океан.