Отрывок из романа «Проект “Борода”» Татьяны Дыбовской

— Итак, — сказал Флобер после паузы, сумрачно глядя вдаль поверх собственной трубки и позолоченного солнцем осеннего парка. — Вы, выходит, хотите оживить нашего… да я даже не знаю, как его назвать.

— Гомункулуса? — засмеялся его собеседник. Внешность у него была внушительная, а голос — неожиданно тонкий. Это было и странно, и забавно, и привыкнуть невозможно; Флобер непроизвольно улыбнулся, тут же устыдился этого и попытался придать своему лицу выражение сколь возможно постное.

Обладатель смешного голоса сидел в соседнем кресле, с точно такой же трубкой и так же неотрывно, как Флобер, смотрел вдаль. Однако флоберовского скептицизма в его взгляде не было и в помине. Напротив, он был радостен и энергичен, как борзая перед охотой, и точно так же готов был немедленно сорваться с места — по всей видимости, чтобы тотчас же приступить к осуществлению своего безумного плана.

— Вы только посмотрите, как тиха, как прекрасна сегодня погода, — с детской улыбкой воскликнул он, чуть склонив голову набок, словно художник, самолично написавший открывающийся им с террасы вид. — А эти облака? А?

— Не заговаривайте мне зубы.

— Ну не ворчите, друг мой. Согласитесь, наш гомункулус идеален. Писатель, уже опубликовавший несколько романов и статей, но при этом не известный широкой публике и не пользующийся особенным успехом. Писатель, который имеет связи с издателями, но при этом не знаком ни с кем лично. С именем и национальностью, но без биографии. Он просто создан для того, чтобы обрести плоть и кровь, разве нет?

— По правде говоря, мое смущение вызвано не столько вашим фантастическим замыслом, сколько его подоплекой. — Флобер поморщился. — Мой милый Тургенев, вам известно, как я вас люблю, как ценю вас, с каким уважением отношусь к вашему мнению. Но, помилуйте, вы же предлагаете мне принять участие в спасении социалиста! Со-ци-а-лис-та! Пусть даже он ваш друг — вы же знаете, как отвратительны мне социалисты…

— Я спасаю не социалиста, — строго возразил Тургенев, выпрямляясь в кресле. — Я спасаю величайшего, талантливейшего писателя России. Ваши представления о моей дружбе с ним также превратны — наши отношения весьма прохладны. Однако же… — Он со значением поднял указательный палец. — Я чувствую внутренний нравственный долг спасти его для литературы. Понимаете? Долг. В России просвещенная публика носит его на руках. И в этом кроется великая опасность — и для него, и для России.

— Что же он такого написал? — брюзгливо поинтересовался Флобер. — Вы никогда не присылали мне его романов.

— Пришлю непременно. Он написал роман-эпопею. Историю одной семьи, тесно переплетенную с историей страны — кстати, времен войны с наполеоновской Францией. Ему великолепно удаются бытовые сцены — читаешь, и Россия словно встает перед глазами…

—История одной семьи…, а велик ли роман? — неожиданно прищурился Флобер. — Достаточно ли он длинен и подробен?

—Весьма велик, — подтвердил Тургенев. — Я бы сказал, даже слишком. Но какое отношение…

—Ругон-Маккары! Представьте себе серию романов — десять, двенадцать, возможно, больше, — посвященную членам одной и той же семьи, где все герои, принадлежа к разным сословиям и обладая непохожими профессиями, были бы тем не менее объединены одними и теми же предками… Подобного еще не было в литературе!

—Блестящая идея, — быстро кивнул Тургенев. — Я убежден, что он согласится. Он прекрасно пишет по-французски, а мы с вами могли бы устроить публикации, а затем уже предъявить читателям самого автора. Да, это просто великолепно! Но сейчас я хочу попросить вас о другом. Ему нужна правдоподобная история жизни для будущих биографов, которые непременно найдутся. Вы лучше меня можете вообразить биографию французского писателя, чтобы в ней не было явных несообразностей.

— Французского? — критически усмехнулся Флобер. — С такой-то фамилией? Мне помнится, вы упоминали, что это русское слово… что-то связанное с бедной трудолюбивой Синдереллой, я запамятовал… или вы хотите приписать своему герою русские корни?

— Невозможно, — покачал головой Тургенев. — Только не русские. Пусть будут… итальянские или греческие, что-то, совершенно с Россией не связанное.

— И ведь еще акцент, — продолжал Флобер, не слушая его. — Ваш протеже может сколь угодно прекрасно писать по-французски, но, как только он откроет рот, окружающим станет ясно, что он не парижанин.

— Но он может шепелявить, картавить…

— Еще того лучше. Шепелявый, картавый и с акцентом. Но вообще, признаюсь, меня начинает увлекать ваш замысел. Своими руками вменить нашим полоумным, невежественным «демократам» подложного, подставного писателя-социалиста… Положительно, это лучшая гадость, которую я мог бы им сделать!

— Я надеялся на ваше чувство юмора, — с удовольствием заметил Тургенев.

— Просто вам хорошо известно мое отвращение к нынешним политикам. — Флобер заново набил трубку и неторопливо закурил, прикрыв глаза. — Ладно, за дело. Вы упомянули о приличествующей биографии? Извольте. Итак, наш герой — провинциал, хуже того — амбициозный провинциал. Мелкий буржуа. Социалист-буржуа по происхождению, разве не изящно? Ну разумеется, рано потерял отца, семья бедствовала… учился в каком-нибудь пансионе средней руки, потом в коллегии. Играл на кларнете, не обладая ни малейшим музыкальным дарованием… Ваш социалист не играет на кларнете?

— Насколько мне известно, нет, — развел руками Тургенев.

— Все равно. Это оставим, это смешно. Девицам должно нравиться. Заезжий музыкант целуется с кларнетом… брр, похоже на начало шансонетки. Далее, окончив коллегию, он приезжает в Париж учиться в лицее… скажем, Святого Людовика. Поступает в Сорбонну, проваливается на экзаменах… на литературе, непременно.

— Да вы жестоки! — расхохотался Тургенев. — Отчего же не на естественных науках?

— Вам ли не знать, как ваши нигилисты превозносят естественные науки, — желчно заметил Флобер. — Ваш же Базаров более всего на свете любил лягушек резать. С нравственностью, с душевными качествами дела у этой публики обстоят куда как хуже… Нет уж, пусть проваливается на литературе и доучивается в своей провинции. Потом ему, конечно, амбиции не дают покоя, он возвращается… Бедствует, страшно бедствует! Надо создать почву для грядущего обращения к идеям всеобщего равенства. Живет в притонах, ест крыс…

— Отчего же не лягушек? Кажется, это вполне по-французски.

— Лягушки — деликатес, — обиделся Флобер. — Впрочем, если вам угодно, пусть режет их и ест сырыми. Натурализм у нынешней молодежи как раз входит в моду.

— Дорогой мой! — ужаснулся Тургенев. — Ну пожалейте хоть немного наше будущее литературное дарование. Пусть он ест что-нибудь более возвышенное… ну хоть воробьев.

— Прекрасно, пусть ест воробьев. Но на общем подходе я настаиваю! Пусть он будет такой студент-медик от литературы. Ну, затем он начинает сотрудничать в издательствах, его отовсюду, естественно, гонят за радикализм… Надо бы, кстати, написать несколько заметок от его имени задним числом. Или, например, пьесу. Душещипательную пьесу о бедном сословии. Затем потихоньку берется за ум и начинает писать наши с вами романы. На этом поприще добивается успеха.

— Невероятно, друг мой, — улыбнулся Тургенев. — Вы просто прирожденный мистификатор.