Рассказ из сборника «Боль и верность». Надя Алексеева, «Помни всех, за кого болеешь»

6 июня 2026 года выходит совместный проект Редакции Елены Шубиной и книжного сообщества «Смысловая 226» — сборник рассказов «Боль и верность», в которых современные писатели и болельщики делятся своей любовью к футбольному клубу «Динамо» и любовью ко всему футболу.

Автор идеи — Сергей Захаров. Составитель сборника — Дмитрий Данилов. Иллюстратор — Ольга Пташник.

Мы публикуем рассказ Нади Алексеевой.

∗∗∗

«Болельщики „Зенита“, пройдите к сектору „В“. Повторяю. Болельщики „Зенита“…» Толкотня, дождь, дым. Я в очереди — самая низкая, да ещё в кашемировом платке. Мужики косятся, чего-то там шутят; под перчаткой кольца не видно, а, может, им до лампочки. Свои разговоры:

— Так куда Серый-то вчера поехал: к Люсе или к любовнице?

— Да ёп, этот жук.

— Ну да.

«Ди-на-мо! Ди-на-мо!» Орут спереди, мои подхватывают, но не дружно, зато пар валит и дрожжами тянет. Где-то рядом, попутав причину и следствие, пцыклошат пивом, втихаря, из-под полы. Толпа наша организована парнями в защитной форме. Они бдят. За кого болеют, и болеют ли?

Муж, наконец, меня находит:

— Ты не могла иначе одеться?

Ну, а я — белое платье, синий платок.

— В цвет же, — говорю.

У меня был динамовский шарф, я его долго-долго хранила. Об этом молчу.

Муж любит в толчее быть, как-то присоседиться, погорланить за компанию. Ему со мной скучно. Может, просто ноябрь. Дождь сменяется снегом, слепленным где-то на московских высотках, небо — самого противного цвета: изжелта-лиловое, мутное.

Хвост очереди упирается в метро. На обратном пути там выстроятся бабульки, торгующие теми самыми шарфами. На земле тележка, не то коробка, опутанная вязаным сине-белым с кистями. Продажу никто не разгонит, порядок важен лишь до начала действа, пока у всех кипит своё и футбольное. Обратно толпа пойдёт устало, на вздохе, попыхивая сигаретами.

А пока из-за забора «ВТБ Арены» тянет шашлыками, там — освещённые ларьки, напитки, чипсы… Муж приободряется, на турникете пихает бумажный штрихкод под огонёк. Я пытаюсь что-то записывать из окружной болтовни.

Спрашивала накануне знакомого: что самое главное в женском болении? А он: дайте подумать, вам же не срочно, мы вот как раз увидимся послезавтра, и тогда… Мне кажется, главное — на то и главное, что его с ходу выдаёшь.

Сзади напирают:

— Не, ну по разнице если пройдём, то норм.

— Ну и не обязательно даже, главное, не эт самое.

— А я о чём.

Зенитовская трибуна голосит на все деньги, чётко, да ещё горит под ней: «Только Питер и „Зенит“». Под нами сидит целый ряд их болельщиков. По крайней мере, когда с пенальти забили гол, они разом вскочили-захлопали. Потом помалкивали. Хотя центральная трибуна, как говорится, но менс ленд. Кричалки наших — не разобрать, зато флаги там, справа, пляшут красиво, а под ними вспыхивает: «Страницы истории нашей приносят нам эхо побед».

Эхо побед.

Эхо побед. Я кое-что почитала. Книгу о блокадном футболе, где спорили о дате: когда же всё-таки тот матч был, 2 мая 1942 года, или, как на памятнике, — 31-го? Наверное, это важно. Важнее, чем ход игры, когда «Мёртвые играют в футбол» — газетная статья, которой не существовало. И потом, ленинградское «Динамо» с нашим не монтируется, намекнули мне тактично. А болельщиц на той игре и вовсе не было.

Другой эпизод, да что там — «страница истории» — «Динамо» (наше, укреплённое ленинградцами) сражалось с Англией в победный год. На их территории. Я представляю: туман затягивает поле. Такой густой, что в нём и потеряться, и фолить не грех. Десять «молчаливых» играют в перепасовку. Хомич из ворот бросается на мяч по звуку, как будто это зажигалка летит… Ноябрь, лондонский, сырой, 21-е. Стадион «White Hart Lane», идеально салатовый, кажется бурым. Трибуны толком не рассмотреть, но гул ровный, понимаешь: битком набиты; говорят, за пять часов до матча приехали, рассаживались, иначе бы и до сих пор на входе стояли с мокрыми билетиками и пёстрыми зонтами. На первой минуте динамовцы открыли счёт, а дымка всё напирала-укутывала. Латышеву то и дело пасовали: майка чёрная, поди разбери. Когда арбитр наконец сообразил-переоделся-побелел, отделялся от дымки, давал свисток. Он свистел, с трибун, должно быть, кричали, чтобы «Динамо» валило домой, на свои заводы, по гайкам стучать. Не со зла.

Пахнет непривычно от тумана: горелой химозой. А трава вокруг мяча — искусственная, что ли? — волосок к волоску. И не жалко её, да и кого тут жалеть, когда перебросить мяч едва успеваешь, примерно соображая, что там Бесков где-то слева должен быть, по схеме, если нет — домой приедем, убью гада… За Соловьёва Орешкин выбежал, и, наверное, опять улыбается. Боря — он довольный такой, не забыть бы спросить потом, чего он, правда, такой. На Балтике воевал.

В раздевалке сидим, сплёвываем; не топлено, у англичан всегда не топлено, и мальчишки в шортах без колгот ходят осенью. После двух стуков заходит тот тип со своей переводчицей, утянутой, как говорится, в рюмочку, в красном костюме, даже туфли красные. Тоже, что ли, болельщица? «Мистер предлагает вам прекратить матч по причине погоды». Со счетом 3:2 в пользу «Арсенала».

Ну, вышли на поле. А холодно, после перерыва всегда холоднее, потому что злость уходит, что ли, когда водички попил. Хотя по башке прилетело, и по ногам. Друри за фол удалили, а он ничего, к бровке отошёл — и снова бегает.

Туманная ничья.

Но вот Бесков отдает пас Боброву, а тот бьёт…

Хомич в раздевалку последний пришёл, его будто вбросило гулом. Хомич, который мог оттолкнуться от центра ворот и до любой штанги долететь. Хомич, которого прозвали Тигром. Хомич мог приземлиться в ноги противнику, а тот не то, что мяч терял, — дыхание у него отлетало. Так вот Лёша заходит весь красный: какая-то тётка ногтищами вцепилась в его трусы и хотела край отодрать, как на той игре с «Челси». «Не понимаю я таких… болельщиц». У Хомича мечта — с Пеле встретиться.

— Давай кричалку хотя бы! — муж снимает в семейный чат.

— Не могу, мне завтра на встречу, и так замёрзла.

— Чё? Чё там? Чё встали-то? Всё повтор крутят! — голосит мужик за моей спиной. — А, вишь, это этот, питерский всё плакал, плакал — и наплакал. Штрафной!

— Питерские хамы!

Тот ряд, что болеет за «Зенит», и ухом не ведёт. Брошено — им, до поля не долетело.

— И чего ты в своём рассказе напишешь? — муж.

Ему очень интересно, что я пишу. Он никогда меня не читает.

Счёт по-прежнему 1:0 не в пользу наших. Снова флаги бело-голубых, которые на деле — бело-синие. У «Зенита» кричалка: «„Зенит“ — это скорость, „Зенит“ — это класс!». Дальше неразборчиво.

— Какая красивая фамилия — «Мостовой».

— Тихо! — муж считает, что я нарочно.

— Ну красивая же. Такая, на «ой».

— Лунёв игру тащит, бляха-муха, вратарь, — это уже мужик сзади втолковывает сыну.

Тот вертится, краснеет, хрумкает чипсами и не спорит. На экране вдруг появляется его лицо. Отец от радости свистит, а щёки пацана, поджатые динамовским шарфом, становятся бордовыми: ещё чуть-чуть — и спрячет голову в пакете чипсов.

«Ты, главное, помни, какая твоя любимая команда», — решил пошутить на прощание.

Он играл за «Лесной». Была такая сборная в моём посёлке. Они с грехом пополам призывали одиннадцать лбов из старшеклассников и тех, кому сильно за двадцать. Вечерами пятниц, летними вечерами, наши играли с другими командами района. Мошкара рвалась из леса прямо через футбольное поле к карьеру, огибая ржавый советский зонтик, две скамейки и указатель «Зона отдыха», которую футболисты использовали под турник. Мошкара попадала в глаза, липла на язык, всех бесила. Но ведь «Лесной».

По субботам кто-нибудь из «Лесного» — похмельный, злой, обтираясь зелёной майкой, — топал по полю с газонокосилкой. А другой, посвежее, обмотав майкой голову, полз по периметру, разметку делал.

Я приходила на карьер купаться, да не я одна. Девчонкам нравилось недалеко от поля устроиться на полотенцах. Половина встречалась с футболистами. Интереснее всего было, когда он тебя старше лет на пять.

…И вот он бежит, такой твой, такой серьёзный, — а ты стоишь на бровке, на корявой этой белой краске с навеки залипшей там божьей коровкой, и не знаешь, кричать или нет. Вдруг лучше, когда ты спокойна? Да и мама его пришла зачем-то, случилось, что ли, чего, или заняться ей нечем, стирки нет? Уселась такая на лавочке на той стороне.

Я смотрю игру, представляя, что он видит, когда бежит с мячом. Меня? Своих? Чужих? Газон? Мошкару? Каково это: играть в футбол? «Redd’s», яблочное девчачье пиво, вот что я вертела в руках в том болении; в пакеты никто бутылки не кутал. Семечки, чипсы я даже не покупала — на нервах не до еды.

После матча надо было по его лицу понять: вот они проиграли, да, — но так ли это плохо? Может, там по таблице в итоге и ничего, а? Когда он хлопал дверью раздевалки и мы, обнявшись, шли к машине, я начинала: «Ну ты же забил, два забил, чего им ещё?». «Саня говорит, футбол — командная игра», — одновременно со стёбом и уважением к Сане. Мужская интонация, женщины так пожурить не умеют (сейчас вспоминаю — и соображаю; тогда думала о другом).

Знаю я этого Саню, в посёлке его окрестили — «кобелирующая личность». Зачем так усложняли фразу, не объясню. Саня вёл секцию футбола в школе — и вечно меня стыдил, что я туда не хожу, не играю.

А я не играю. Я — не командная. Даже с форвардом у нас за шесть лет «команды» не вышло…

Мама звонит:

— Майку нашла. Ну, зелёная, номер одиннадцать.

— Да.

— Чего «да»? Выкинуть?

— Нет.

Мама, наверное, выбросила; очень она на него обижена за ту историю. Больше, чем я. Наверное, хотела с ним пикироваться как тёща с зятем.

А я как узнала, что там ребёнок будет, — отпустила.

Не за что тут больше болеть. Разве что за здоровую дочку.

А потом у меня динамовский шарф появился.

Он был болельщик. Верный: турнирные таблицы; куда бьёшь, кривоногий; только мы так можем: три забить и проиграть 2:1; одна жизнь — одна команда. Обрывки застревают во времени.

Ещё был тот стадион «Динамо», неудобные сидушки. Дошли мы до мест, он достаёт из сумки шарф и сам мне его наматывает, как-то отечески.

Глаза у него — синие, влюблённые. Грустные, но они у него всегда грустные: рассказал, что мать лежит много лет, что брата убили, что… да в общем, дальше и расспрашивать не будешь.

И вот хочу я уже опуститься на эту сидушку и забросать его вопросами (мужчины любят, когда на свидании их забрасывают глупостями, вроде: а это что? это уже началось, да? а наши в каких майках? — потом, в браке, всё то же самое, но уже — бесит). И тут он — хоба — пристраивает мне на сидушку поролоновый серый «поджопник». Это так меня умилило.

В перерыве мы ели хот-доги и пили кофе. Кофе был плохой, обжёг язык, горчица капала на шарф, но это всё было неважно. Прекрасно даже. Особенно когда он щетину измазал.

Расставались — сказал: «Главное, не забывай, за какую команду болеешь». Я клянусь.

Я к психологу ходила, чтобы выкинуть его — с его бело-голубыми, и синими, синими глазами, — из памяти… Помню, наши тогда проиграли.

Но мы стояли в метро, и говорили — о нас, не о них, пропуская поезда. Мелькали осторожные «Не прислоняться | Не прислоняться».

Свисток: двое так и остались лежать на поле, один в белой майке, другой — в голубой.

— Не, ну, скажи, какая мразь! — мужик сзади собирал рюкзак, продолжая боление (обучение сына?). — Какая мразь судья!

Муж спустился на ряд ниже, к зенитовским, рассмотреть поле: чего там, травма? Я поднимаюсь по ступеням к выходу — а там…

Стоит мой болельщик.

С щетиной.

С дочкой лет десяти.

Глаза у неё — не синие.

— И что у тебя за шарф?

— Нейтральный, — говорю.

— Но наши всё равно победили.

И такое счастье в глазах. Не от встречи со мной — а от этого «всё равно победили».

Да, конечно, по разнице мячей, по общему итогу — наши победили.

Но в моменте — забили нашим, и наши — проиграли.

И игра была — всё время возле наших ворот, и владел мячом Мостовой с красивой фамилией и светлыми волосами…

— Ты рассуждаешь не как болельщик, — говорит дома муж.

Посыпались сообщения от умников: про интриги в клубах, кто кого купил и кому продался. Что раньше-то было ого-го, а теперь нет этого и в помине.

— Я — за игру. Это же красиво, когда на зелёном поле, а мы в бело-синем, и… Даже Хомич говорил: «Футбол прекрасен сам по себе».

— Я спать, — говорит муж с хрипотцой; он болел и, похоже, заболевает.

Про то турне в Англии в 1945 году писали: «„Динамо“ сыграло 19:9». Две победы, две ничьи.

Переигрывать-реваншить наши не захотели. Ещё бы.

По возвращении всю команду на обложке «Огонька» напечатали: в одинаковых костюмах, при галстуках. Рассматриваю лица…

А ещё я нашла, уже ночью, фотку Хомича и Пеле. Закончив карьеру, Хомич стал фотокорреспондентом, до Олимпиады-80 — полтора месяца не дожил. Сердце.

На снимке Пеле улыбается привычно, Хомич — искренне. Я теперь умею и так и сяк, могу отличить.