Отрывок из романа «Последнее дело майора Чистова» Евгения Водолазкина

Выйдя из машины, майор одернул рубашку и велел себе взбодриться. Смутно припоминал, как Гущин, побывав однажды у него в гостях, сказал, что дом его отвечает всем запросам одинокого мужчины. Что в точности имелось в виду, неясно. Не ахти какая фраза, но произнесена она была задолго до того, как подполковник стал одиноким мужчиной. Спустя пару лет он повторил ее слово в слово. Готовился? Мечтал?

Да, подполковника Гущина в его жизни стало больше. Да, Гущин — не тот, с кем хочется общаться постоянно. Подполковника Гущина, строго говоря, вообще не хочется видеть… Некоторые даже считали его пятном на безупречно белом мундире Межведомственного отряда. В соответствии со своими качествами он должен был поселиться на Бармалеевой улице. Произошел очевидный сбой, и дело теперь так просто не поправишь.

Впрочем, в жизни есть и хорошие стороны, которые нужно ценить. Например, лето. Чистов втянул ноздрями воздух — июнь месяц! Ветер трепал рубашку, на спине проступила влажная полоса. Майор не видел ее, но знал, что она всегда появляется там, где тело соприкасается с сидением. Когда она высохнет, останется соляной след. Толстые сильно потеют — кому это понравится?

А вот некоторые толстяки никого не раздражают. Например, Паваротти. Когда пел, не то что носовой платок держал — махровое полотенце. После одной-двух песен оно становилось мокрым. Он лоб им вытирал и на манер шарфа обматывал вокруг шеи, но какие-нибудь десять минут — и можно снова выжимать. Так ведь это Паваротти — ему попробуй выразить неудовольствие… Где сейчас разлагаются его золотые связки?

Машина остановилась. Вот он, дом № 15-а. Типичный для начала XX столетия. Его окна отражают Серебряный век — прекрасный, но мимолетный, поскольку серебра хватило ненадолго.

Одна полицейская машина уже стояла у дома — въехав двумя колесами на узкий тротуар. Накренившись. Перед парадным была натянута заградительная лента. За ней уже успела собраться небольшая толпа. Надо понимать, что всё случилось на втором этаже: в открытом окне там курил лейтенант. На первом этаже располагался круглосуточный магазин продуктов, перед ним сидели на корточках два меднолицых человека. Они тоже курили.

Увидев Чистова, лейтенант в окне двумя пальцами выстрелил окурком в сторону урны. Осечка. Описав дугу, окурок приземлился у ног майора.

— Виноват, господин майор! — донеслось сверху извинение лейтенанта. — Я в урну хотел: до этого получалось.

— Что ж, по крайней мере, намерения у вас были благие, лейтенант.

Нужно ли говорить, что этим лейтенантом был я? Ох, стыдно, но уж — что было, то было… Чистов наступил на окурок и продолжил следование к месту преступления.

Подойдя к ленте, майор намеревался приподнять ее над головой. Наклониться хотел и пройти под ней. Проплыть, как большой корабль под разведенным мостом. Увы, полное фиаско: лента беззвучно лопнула. Пришел к финишу первым, долетело до него из толпы. Чистов поднял голову, и комментарии стихли. Скрылся в парадном. Из темноты доносился гул его шагов. На ветру метались обрывки заградительной ленты.

Поднявшись на второй этаж, он увидел настежь распахнутую дверь и часть прихожей. С ручкой двери работал криминалист. В прихожей лежало тело погибшего. Майор уже знал, что это Георгий Максимович Литвин — его опознали родственники. Врач-нейрофизиолог из Сочи, приехавший к брату Григорию, также нейрофизиологу.

Багровым нимбом вокруг головы покойного застыла кровь. Ноги его были подогнуты — так, будто при падении он хотел занять как можно меньше места. Позу нельзя было назвать удобной: убитый лежал на спине, подогнув под себя правую руку. Какой джокер Георгий Максимович хотел вытащить, какое оружие? И кто стоял перед ним?

Вероятно, злейший враг, потому что лицо погибшего искажала дикая гримаса. Это была гримаса не боли и даже не страха — злости. Необоримой свинцовой злости, охватившей нейрофизиолога в последний момент жизни. При взгляде на его лицо именно она бросалась в глаза в первую очередь, и лишь затем деталью на этом страшном портрете проступало аккуратное маленькое отверстие в центре лба. Что удивительно: убитый лежал в куртке — не по погоде. В это трудно поверить, но даже в Петербурге куртка в этот день была лишней. Пестрая такая куртка с олимпийской символикой и надписью «Сочи».

Майор приподнял мертвеца за плечи. Рука, на которой тот лежал, была пуста. Опуская тело на пол, Чистов оглянулся на лейтенанта.

— Огнестрел…

— Так точно.

— Когда это случилось?

— Между двенадцатью и тринадцатью часами — так считает врач. Самого момента убийства никто не видел.

— Убийства?

— Это очевидно: при самоубийстве был бы найден пистолет.

Откуда-то из глубин квартиры раздалось:

— Он у-мер не-е-сте-ствен-ной смер-тью.

Говорил явно робот. Так, по крайней мере, они говорят в научно-фантастических фильмах — скрипуче и по слогам.

— По-ка ос-нов-ная вер-сия — ог-не-стрел. Кто и за-чем за-стре-лил Ге-ор-ги-я Мак-си-мо-ви-ча, то-же по-ка не-из-вест-но.

Источник этих справедливых слов, между тем, не появлялся.

Взгляд Чистова уперся в человека, сидящего в прихожей на ящике для обуви. Сложившись вдвое. Положив голову на руки. Минуту назад он был всего лишь одним из присутствующих. Стоило неизвестному голову поднять, как он превратился в того, кто только что считался убитым. Двойник? Близнец? А может — ангел: уж очень похоже сидят они на надгробиях.

— Удивительно, — сказал тихо майор, глядя на сидящего. — Душа — важнейшая составляющая человека, а мы ее, между тем, никогда не видели. Не душа ли, э-э-э, убитого сидит на ящике для обуви?

— Нет, господин майор, — ответил я. — Чтобы это была душа — не представляется возможным, ибо души нематериальны.